– Это существо было… более реально, чем мы обычно представляем человека. Почему-то именно это осталось в памяти. Человека, с которым мы обычно разговариваем, даже если это персона очень высокого положения, мы видим, не вдаваясь в его облик, в его повадки, в его… признаки и приметы, так? – спросил он, словно бы нуждаясь в подтверждении того, что его понимают. Князь кивнул, но мог бы этого не делать, графу д'Атуму и без того было понятно – ради этого его и вызвали. – Мы не вдаемся в мелочи… А тогда, когда я получал эти приказы от… ненастоящего короля, он был… Я его таким никогда не видел, вернее, никогда таким его не представлял. Я буквально ощущал, каким вином пахнет его дыхание, как у него выбилась прядь из-под края шляпы, я видел у него родинку на шее, вот здесь, – граф ткнул себя пальцем в тяжелой перчатке под правую мочку уха. – Я готов был поклясться на Книге, что это был он, именно король…

– А раньше ты, граф, замечал эту родинку? – спросил маг.

– В том-то и дело, что нет.

– А обоняние у тебя хорошее? – продолжил свое Густибус.

– Хотя мой отец и выращивал на своих виноградниках лолзу четырех сортов, – усмехнулся лейтенант, – и способен был по запаху отличить урожай пятилетней давности от вина трехлетней выдержки, в этом я пошел не в него. Обычно я чувствую только лук и чеснок, если их положили в кушанье достаточно.

– А одежду ты, случайно, не видел так, словно бы каждый стежок был крупнее, яснее и виднее для тебя, чем…

– Именно так, месье маг! – воскликнул д'Атум. – Я потом вспоминал, что видел, кажется, как нити его одежды были сотканы.

– И снилось это тебе?.. – закончить маг не успел.

– Не только снилось! Я не мог забыть этого вот чудного ощущения даже наяву. Оно не забывалось, совершенно не забывалось. Многое другое я забыл, как обычно, а вот этого разговора с королем… Никак не мог от него избавиться, вернее, от чрезмерной яркости впечатлений о нем. Нет, я не умею объяснить…

– Ты уже объяснил, – вздохнул маг Густибус и посмотрел на князя Диодора.

– Ты уверен, граф, что это твое чрезмерно яркое впечатление от того разговора, когда тебе были отданы эти приказы… не вызвано тем, что тебе казалось – ты видишь перед собой именно короля, своего сюзерена, богоданного государя, которому ты приносил присягу?

– Да что же я – крестьянин, что ли? – почти обиделся граф. – Я видел государя и раньше, и часто вижу, мы же призваны охранять его во многих случаях. И потом, все же прошу не забывать, я – офицер, а просто так лейтенатский патент в Луре не выдают.

– Ты прав, – согласился князь. – Прошу меня извинить, граф, за последний вопрос. Значит, ты поднял тревогу, как сам выразился, потому что…

– Воспоминания об этом деле не проходили, никак не забывались, – подхватил лейтенант. Он даже слегка помрачнел. – И сейчас они почти так же сильны, как и тогда, когда я только… Когда получил это распоряжение.

– Да, – вздохнул Густибус, – и на то, чтобы это выснить, как раз и потребовалось время… Которое прошло от исполнения приказов, и до того момента, когда ты подал рапорт, вызвавший расследование по поводу денег. Это понятно.

– Ты очень помог нам, лейтенант граф д'Атум, – сказал князь.

Гвардеец поклонился, прощаясь, в сдержанной, солдатской манере, а не в обычаях здешних хлыщей, и вышел, но дверь за ним не успела закрыться, как в кордегардию вошел своей отточенной походкой капитан Манрик тет Алкур.

– Мессиры, – объявил он, – по распоряжению маршала во избежание повторений ночного происшествия гвардия берет на себя функции эскорта и охраны вашего посольства, куда бы вы теперь не направились.

Возможно, он ожидал возражений, но их не последовало. Князь все же подумал, уж не слишком ли он перегнул палку в своей маленькой интриге с маршалом? Но вслух произнес:

– Тогда я уверен, что карета, в которой нас доставили сюда, возможно, отвезет нас и обратно.

– Я же обещал это, князь, – почти с укором отозвался капитан.

– Тогда на этом – все, – облегченно вздохнул князь, отлично понимая, что ничего на этом не закончилось, что поговорить об этом с Густибусом будет необходимо именно по свежим впечатлениям.

Но в кордегардию, с многочисленными расшаркиваниями и приветствиями вошел… Атеном, куртье имперского посольства в стольном городе Парсе. Увидев князя Диодора, он снова принялся раскланиваться, причем его повязка на голове белела так значительно, словно он для того и снял шляпу, а затем, выпрямившись, куртье со строгим лицом веско произнес:

– Князь Диодор, у меня к тебе важнейшее поручение.

Втроем они шагали по коридору, причем Атеном, естественно, по дороге с кем-то раскланивался, и это мешало объяснить, куда они, собственно, направляются. Князь присматривался к куртье с подозрением, уж не хочет ли он ему в спокойной обстановке сообщить, что удалось вызнать от пленных, но прошло слишком мало времени, и эта надежда была маловероятной, как бы костоломы посла не брали пленных в оборот. А возможно, куртье следовало разговорить, и потому князь дождался, пока никого поблизости не будет, спросил, деланно хмурясь: