Эти несколько секунд тянулись бесконечно, и всё это время меня не покидала мысль: что будет, если меня сейчас кто-нибудь увидит за этой «работёнкой». Ведь тогда до конца жизни этого не забудут. В гроб лягу, а всё равно помнить будут, и на поминках будет звучать нескончаемый смех.

Слава Богу, из наших меня не увидел никто, зато увидела Алёна — подруга Анечки и непальцев, особа не в меру истеричная и чрезвычайно нервная, как будто у неё три раза в день начинаются месячные. Увидев меня, Алёна уже готова была дико заржать, но, перехватив мой полный скорби и отчаяния взгляд, сдержалась. Да что там говорить, увидев такой взгляд, не посмела бы засмеяться и чокнутая шизофреничка, если бы у неё была хоть капля совести и сострадания.

Наконец-то, через пару тысячелетий мы дотащили нашу ношу до лестницы, где стоял ещё один полупустой мусорник. Однако, на этом мои испытания не закончились.

— А ну-ка, давай взяли, — сказала Баба Женя и энергично ухватилась за дно бачка. Мне пришлось сделать тоже самое.

— Поднимай… переворачивай, — продолжала она.

— Ну, вот, спасибо, — услышал я первое порядочное слово из её уст за всё время проживания в общаге и быстренько смылся, боясь, что за этим последует ещё просьба отнести бачок на место…

— Надо новое мыло покупать, — думал я, моя руки в двадцатый раз за прошедшие два часа и смотря, как последний крохотный кусок мыла исчезает у меня на глазах. Я ещё до сих пор не мог отойти от нервного потрясения и старался не думать о его последствиях. А они были. Под напором недавних переживаний я уступил напорам Владика и согласился взять путёвку в профилакторий. Даже Рудик, у которого продуктов было меньше, никакой ногой не хотел идти в этот профилакторий и смотрел на меня с выражением полной прострации. Только Владичка сильно радовался этому обстоятельству, хотя так и не мог понять, почему это меня так легко удалось уговорить. А мне было уже всё равно. И теперь после бачка мне ничего не стоило попробовать пищу для «обделённых судьбой и обиженных жизнью».

Вот такая история. И после этого я целую смену, то есть почти месяц ходил в этот профилакторий. Система там была такая: рано утром (с 7-30 до 9-00) нужно было идти на четвёртый этаж. Там, страшно зевая и рискуя порвать пасть, берёшь талончик на завтрак, обед и ужин, расписываешься и, также зевая, бежишь как лошадь по всему общежитию в совершенно противоположный конец, а затем спускаешься на первый этаж. Там перед твоими глазами предстает «белоснежная» столовая. Ты встаешь в очередь такой же зевающей толпы, и через некоторое время тебе выдают ЕДУ. Под словом «ЕДА» понимается всё, что хочешь. На завтрак обычно выдают очаровательную блевотину размазанную по тарелке и громко именуемую «кашей». К блевотине прилагается чай. Поскольку стаканов не всегда хватало, чай иногда выдавался в маленьких баночках. Где они (повара) берут эти баночки — догадаться не сложно, так как все и не раз видели их в поликлиниках, а именно в приемной лаборатории по анализу кала и мочи. После вкусного, а главное питательного завтрака нужно как можно быстрее добежать до своей комнаты, чтобы окончательно не заледенеть (особенно зимой) в просторных для ветра и сквозняка коридорах родного общежития. После этого (если ты без последствий добежал до своей комнаты, минуя туалет) ставишь у себя чайник, достаешь что-нибудь вкусненькое и восполняешь недостающие калории. А после этого, если день выходной, ложишься обратно в кровать и досыпаешь, сколько тебе надо.

Совсем другое дело обстояло с обедами и ужинами. К своему великому стыду сознаюсь, что они мне даже нравились. И всё, что недодавали за завтраком, давали потом, особенно в обед. И это даже можно было есть.

С талончиками на завтрак, обед и ужин выдавался также талончик на «четвёртое питание». Под этим интригующим названием понимались всякие там булочки и пирожки.

Короче, моя первая профилакторская смена если не привела меня в восторг, то уж поразвлекла точно. Поэтому я не давал себе зарок больше туда не ходить, но даже стал (с помощью Владика, конечно) уговаривать пойти туда и Рудика. Тот смотрел на нас с какой-то тоской и отбрыкивался всеми конечностями. Но, однажды, совершенно для нас неожиданно, сам предложил пойти вместе с нами за путёвкой. Решил, так сказать, провести эксперимент.

Надо сказать, ему повезло. В новой смене на завтраки иногда даже давали сосиски — апогей кулинарного искусства наших поваров.

А потом уже в нашей группе случилось повальное помешательство. Долгое время, смотря на нас, решились привести себя в жертву профилактория масса народу — Чеченев, Коммунист, Паша, Рябушко, Пахом, Наиль, Марат и Лёша. Крепились только Васильев с Костиком (последний боялся за свою печень), но вскоре сдались и они. И из всей этой оравы только один Васильев откровенно плевался на то, что подают в столовой, и после первой путёвки больше ни разу в жизни не ходил туда. Ему, видите ли, не понравилось то, что он, однажды, увидел, как одна местная миленькая кошечка наступила лапой на котлету, которая предназначалась для раздачи. Вот изверг! Кошки — тоже люди, и им также хочется есть, как и всем остальным. А Васильев просто живодер! Надо было на него «Гринпис» натравить. А так, все остальные продолжали брать почти все следующие путёвки, тем самым, экономя свои и без того скудные финансы.

Что же касается Гали, Султана, Ларисы и Игорька, то те однозначно решили, что лучше обанкротиться, но питаться только тем, что приготовили сами.

Итак, третий семестр пополнил нашу и без того далеко не скучную жизнь новым развлечением — санаторием-профилакторием. Про завтраки всё ясно. Обед начинался с 13–00 и заканчивался в 17–00 с перерывом от 15–00 до 16–00. А ужин был с 18–30 до 20–00. И, в принципе, всё было нормальным, если бы не такой ранний завтрак. Надо сказать, что жизнь в общаге течет в основном ночью. Спать мы ложились около двух ночи, зато вставали (если не идти в институт) где-то в районе часа дня. И именно по этой причине вставания по утрам около 8-45 было для нас особо мучительным. К тому же именно в это время вставала основная масса «немощных и убогих» профилакторцев, вот почему около 9-00 в столовой выстраивалась дикая очередь. И всё это вместе взятое приносило массу неудобств. Но в воскресенье и всякие там праздники делались скидки. Завтрак был с 9-00 до 10–00, а ужин с 18–00 до 19–00. хотя, если честно, лишний час сна нам абсолютно ничего не давал…

Разумеется, в первый раз профилакторцы видели меня в коричневом цвете. То есть никаких линз у них там, конечно, не было, а такими были мои волосы. И вот сейчас, впервые идя в столовую после обесцвечивания, я только мог догадываться о том, какая реакция будет у всех присутствующих.

Что ж, результат не замедлил сказаться. У всех лица были примерно такими же, как и у «школьников», и только беззаботная, пьяная буфетчица Шарла (эту кликуху дал ей Владик) улыбалась мне в этот вечер. «Убогие» же тратили все свои силы на то, чтобы не пронести ложку супа мимо своего рта. Бедняги! Они ещё не знали, что в октябре это покажется им просто цветочками. Они ещё не знали, на что способен Рыжий. Правда, сейчас об этом не знал и я. А пока довольствовался тем, что испортил им всем аппетит.