Буду в Филипсбурге в четверг вечером. В пятницу увидимся. Помнишь Кобб-стрит? Найдешь то же в Филипсбурге. Там же, в то же время.

Надо держаться вместе. Только в этом наш с тобой шанс выжить.

НЕ ДОВЕРЯЙ НИКОМУ!!!"

Я перечитываю последнюю строчку несколько раз. Не доверяй никому...

"Какой сегодня день недели?"

Тийс недоуменно смотрит на меня, потом жалеюще наклоняет голову: "Вторник..."

...Питер не удивился моему появлению на "Тихом Прости". Посмеиваясь над тем, как я уплетал банку равиолей, он прихлебывал "Маргариту" и периодически запускал руку за пазуху Квагги - очевидно, в целях инвентаризации.

"Ну, да... Мы и так собирались на Монсеррат, поглазеть на вулкан... Можем забросить тебя на Сен-Маартен, без проблем..." - сказал он, растягивая и без того непомерную майку на груди подружки.

Квагги, получив дополнительный шанс охмурить меня, широко улыбалась. Стивену и Лизе, похоже, все было побоку: сидя на корме, они сварливо делили раскуренный "косяк".

Через минут двадцать они все намылились за продуктами в лавку на берегу. Я смотрел, как они с визгом и ржанием напихивались в маленький надувной "Зодиак", и думал, что мне нет резона подозревать их в предумышленности по отношению к себе. И все же...

"Не доверяй никому".

Шум мотора "Зодиака" стих. Я сижу на банке, опершись спиной о переборку каюты, и борюсь сам с собой. Мне стыдно. Красть нехорошо. Но я убеждаю себя, что у меня не было другого выхода, кроме как спереть несколько последних страниц дневника, в попыхах оставленные ночным визитером. Я клянусь, что когда все распутается, я верну их в архив...

Бережно разворачиваю ветхие страницы.

"...тот самый страшный шторм - в ночь, когда мастер Филипп в отчаянии вышвырнул бренные останки Ово в море. Разрушение причала штормом отрезало наш маленький остров от Сен-Маартена; благо, что мы обходились своим хозяйством для обеспечения пропитания, за исключением вина и керосина - но и то, и другое мы пока имели в достатке...

Больные не роптали из-за необходимости спать какое-то время под открытым небом, тем более, что погоды установились приемлемые. Сорванная крыша какое-то время еще виднелась на мелководье, словно остов потерпевшего крушение корабля, затем скрылась под водой.

Мастер Филипп заперся у себя в кабинете и не показывался нам почти три дня, тяжело переживая неудачу. Маннхайм потерял часть своей спеси - и поделом... (Следуют два абзаца, наполненные злорадными строками по этому поводу).

Кресси, Жюль и я во главе дюжины рабов принялись за восстановление ущерба. Дело спорилось, и в рутине хозяйственных хлопот мы постепенно забывали о несчастном эксперименте. Оставалось навести крышу над палатами больных..."

Деламбер все-таки большой зануда. Пропускаю несколько абзацев подробных описаний подготовительных работ. Стоп, а здесь что?

"...Кармело отказался спать в палатке на краю двора, что было совсем не похоже на гиганта-раба, который не боялся никого и ничего. Дошло до мастера Филиппа. Он позвал Кармело к себе в кабинет и, затворив дверь, хорошенько его отчитал - до нас доносился его резкий, раздраженный голос... Кармело отвечал тихо, но кое-что мне удалось разобрать. Раб жалобно просил не оставлять его снаружи, но позволить ночевать в здании, потому что ему было видение: сегодня в ночь за ним придут духи Вадуду и заберут его в царство теней..."

Ветер треплет листки. Чего доброго, они еще рассыплются у меня в руках от его порывов. Пропускаю часть написанного; до конца остается всего лишь две-три страницы.

"...Страх, животный страх одолел нас всех.

Рабы готовы броситься в море и пересечь пролив вплавь, лишь бы не оставаться на острове Последняя ночь переполнила чашу терпения. Никто из нас не ожидал такого.

Маннхайм разражается проклятиями всякий раз, когда Кресси вспоминает о том злосчастном дне. Он срезал серебряные пуговицы со своего парадного камзола и зарядил ими три пистолета. Глупец...

Отчаяние и ужас хозяйничают в госпитале.

Оставшиеся в живых прокаженные заперлись в хозяйственной части двора, где хранятся продукты. Они не открывают нам, равно как и не выдают еды. Куски тел их менее удачливых сотоварищей по-прежнему разбросаны по двору. Останки несчастного Кармело так и висят на дереве под окнами приемного покоя; рабы запретили их трогать, утверждая, что Вадуду не смогут забрать его душу до тех пор, пока тело его не погребено. Мухи и солнце делают свое дело; смрад и зловоние разносятся далеко за пределы госпиталя.

Быстро темнеет. Рабы, сгрудившись у ворот, глухо переговариваются, временами бросая угрожающие взгляды в нашу сторону. Маннхайм выразительно помахивает огромным абордажным тесаком у них на виду, но это, похоже, их не остановит. В конце концов, мастер разрешает им покинуть госпиталь.

Если не считать прокаженных, запершихся в кладовой части, нас осталось шестеро.

Страшная трагедия, разыгравшаяся прошлой ночью..."

Я обвожу губы пересохшим языком.

Солнце припекает так сильно, что питьевая вода в пластмассовой канистре, кажется, нагрета до кипения... Я не обращаю внимания на противный привкус. Что произошло в колонии?