Но пусть не думают, что Юн Фа-фу чувствовал себя когда-нибудь в этом доме плохо. Летом в нем было прохладно, зимой тепло, и у входа в пещеру, поддерживая своды, стояли резные столбы, вырубленные из крепкого тута. А стены Юн Фа-фу каждый день смачивал водой из реки и покрывал глазурью.

Юн Фа-фу начал чувствовать себя плохо в своем доме лишь с той поры, когда в Шаньси, в его родную страну, пришли враги — японцы.

Они никого не жалели. По ту и по эту сторону реки были сожжены деревни, а отец и два сына Юн Фа-фу убиты. Тогда Юн Фа-фу ушел к партизанам в горы, взяв с собой ружье. И хотя оно было лишь немногим лучше первого ружья, какое сделал в мире человек, но все же Юн Фа-фу стал вскоре страшен врагам.

— Юн Фа-фу, — сказал ему начальник партизан, — скрой свои следы, спрячь тело и ступай обратно в ту сторону, которую занял враг. Ты хорошо знаешь эту местность. А ружье твое пока оставь нам здесь.

И Юн Фа-фу стал лазутчиком. Он скрыл свои следы, спрятал тело, перестал даже видеться с друзьями. Но зато имя его вскоре стало ненавистно врагам. Дня не проходило для них без ущерба: падали под откосы поезда, и каждое движение войск становилось известно партизанам. Враг вынужден был отступить, защищая свои коммуникации. Он оставил одну сторону реки для того, чтобы удержать за собой хоть другую. Но и там Юн Фа-фу не давал ему покоя.

Тогда за голову его была обещана награда. Однако долго за ней никто не приходил. Но однажды к майору Тасимара солдаты привели не Юн Фа-фу, а соседа его, корейца-мельника Цой Нам-гю.

— Обрати внимание на мою бедность и благосклонно выслушай мое убожество, — сказал, низко поклонившись, мельник. — В прошлом году Юн Фа-фу срубил тутовое дерево, росшее на моей меже. А сегодня я слышал, что к ночи он должен переплыть здесь, у этих тростников, реку. Но я ничего не знаю о Юн Фа-фу. И если за это полагается награда, то, может быть, я заслужу ее.

— И это — все, что ты пришел сказать мне о Юн Фа-фу? — спросил майор.

— Все, — ответил мельник.

— В таком случае ты мне ничего не сказал, а хочешь получить награду. Ведь Юн Фа-фу много раз переплывал эту реку. Но плавает он, должно быть, как угорь, потому что мы не можем его поймать. Но все же я награжу тебя, если ты скажешь мне, что любил делать Юн Фа-фу, живя в своем доме.

— Это я могу сказать тебе, — поспешил ответить мельник. — Очень рано, когда тень от моей мельницы еще косо лежит на воде, он любил разрыхлять мотыгой свое поле. Он любил утренний дождь и вечерний. Он любил поднимать детей с земли и сажать их себе на плечи И даже сына моего брал на руки, хотя я строго запрещал это делать.

— Ну вот видишь, а ты говорил, что ничего не знаешь о Юн Фа-фу. Ты знаешь о нем очень много, — сказал майор, усмехнувшись. — Иди скажи солдатам, чтобы они привели ко мне твоего сына.

— Зачем тебе мой сын? — спросил Цой Нам-гю с испугом, потому что кто знает, о чем думает майор Тасимара, когда он усмехается.

Но майор не ответил.

И так как взгляд у майора был злой, точно у хорька, то Цой Нам-гю отступил назад, ни о чем больше не спрашивая, и поклонился еще ниже.

Юн Фа-фу долго сидел, притаившись в камышах, со всех сторон окруженный рекою.

Теплая вода обнимала его грудь и тело, а лицо обвевала прохлада, потому что уже приближался вечер.

И так тихо сидел Юн Фа-фу, что маленькие птички, желтые, как осы, опускались на осоку рядом с ним. И время шло без перемен. Изредка лишь выглядывал он и смотрел на противоположный берег, занятый врагами. Но теперь ни одного солдата в белых гетрах не было видно на нем. И Юн Фа-фу был этому рад. Он только ждал, когда туман опустится на воду и горные сороки полетят к своим гнездам на ночлег. Тогда он в темноте бесшумно переплывет эту реку. Но пока он оставался неподвижным и смотрел на высокого журавля, стоявшего в камышах так же неподвижно, как он. То была священная птица цвета свинца и пепла, а с головы ее спадали тонкие белые перья, похожие на седые волосы старика. И Юн Фа-фу, вспомнив о старом отце, убитом врагами, заплакал, так как, повторяю, он был простой человек и полагал, что о мертвых надо плакать, а живых любить.

И в это время послышался ему тихий звук, доносившийся с реки, — не то голос женщины, не то слабый плеск весел. Он раздвинул толстую речную траву, скрывавшую его, как завеса, и поглядел на реку.

Вниз по течению по самой середине реки плыл рыбачий челнок. Он кружился на воде, как лист, сброшенный ветром с ивы. Женщина, стоявшая в челне, плохо управляла им. Одной рукой она держала весло, а другой прижимала к себе ребенка.

«Ведь она утонет», — подумал Юн Фа-фу и посмотрел вперед: не спешит ли к ней кто-нибудь на помощь. Но никого не было видно вокруг.

Челнок между тем стал наполняться водой, и женщина все крепче прижимала ребенка, защищая его от смерти. А ребенок тихо плакал.

«Не голос ли это сына мельника Цой Нам-гю?» — подумал Юн Фа-фу.

Но вдруг челнок накренился, и женщина с ребенком упала в воду.

И то, что сделал Юн Фа-фу, было невольным желанием его сердца. Он плечом раздвинул воду, с силой толкнул ее ногой и через десять взмахов руки был уже рядом с челноком. Он схватил ребенка и на широкой ладони поднял его высоко над водой. А женщине крикнул: