– Погодь, Корней Гаврилович! – Дудин уже расхаживал по землянке с побледневшим лицом, ноздри расширились, побелели от негодования. – Погодь, пускай говорит. По закону положено дать последнее слово перед смертью.

– Так какая же твоя правда, говори? – вмешался Лосев. – Власть над людьми, богатство?

– А хотя бы и так! Что в этом плохого? – вызывающе ответил Антон.

– А что хорошего, если для этого гибнут ни в чем не повинные люди? Петраковы, которых ты повесил? Дядя Гриша Скворцов, которого ты расстрелял? Другие жертвы, они при чем? – Леня сознательно не назвал своего отца, расстрелянного комендантом.

Пленник понурил голову, не зная, что ответить, рассматривал свои грязные ноги.

– Так и у вас гибнут невинные, – наконец, нашелся он.

– Когда мы придем в их вонючую Германию, – Иван Трофимович стоял перед Антоном, заложив руки за спину, – мирных жителей убивать не будем. Советский солдат не такой, как эти нелюди, звери, одним словом – фашисты. Мы воюем с врагом, у кого оружие в руках. И ты, немец, выйди один на один, в бою сразись с нами, если ты настоящий солдат. А они – мразь! Вот и воюют с нашими женами, детишками, стариками. Потому, как ничтожество они! Да только вместо страха порождают праведный гнев, ненависть народную. Понял, Иуда, или нет? И ты такой же, – закончил свою гневную речь комиссар.

– А теперь скажи, друг детства, к нам то зачем пожаловал? К чему это тебя твои хозяева снарядили так хорошо – и винтовка с оптическим прицелом, и паек не на один день? Прямо, как диверсант какой! – спросил Лосев.

– На тебе крест поставить отправили, – не стал отпираться пленник.

– Чем быстрее ты подохнешь, тем больше хорошим людям жизнь сохранится.

– Да-а! Жизнь, – тяжело вздохнул Корней. – Кто бы мог подумать еще год – другой назад, что такое может случиться между моими односельчанами?!

– Все! Нет о чем нам больше говорить, – Лосев обошел полицая, остановился на выходе. – Корней Гаврилович, пленного в отдельную землянку, охрану круглосуточную. Пригласите к нему нашего чекиста, пускай допросит о целях и задачах, возьмет показания по всем его злодеяниям. Пригодятся для суда истории. А я еще с ним побеседую один на один!

Распорядившись, Леонид покинул землянку, за ним вышел и комиссар. С пленником остался лесничий Кулешов. Какую должность он занимал в отряде, Антон так и не понял. Но, видно, был не простым партизаном.

– Дежурный! – громко позвал дядька Корней, как тут же на пороге землянки вырос молоденький партизан с немецким автоматом на шее.

– Пленного в землянку под арест. Вызови к нему чекиста.

Выполняй.

– Слушаюсь! – вытянулся дежурный по стойке «смирно».

После разговора в землянке к Щербичу пришло реальное понимание его положения: пощады ждать не стоит. В то же время, он отметил для себя одну особенность в своем поведении: куда-то исчез панический страх смерти. Зная, что будет казнен, он не побоялся высказать все, что хотел. Однако, надежда на спасение не покидала его: он же везунчик. Только не надо ждать, что спасение придет само собой, без каких-либо усилий с его стороны. Надо действовать! Но как? Куда его поселят, как будут охранять и как долго это продлится? Сколько времени в его распоряжении?

Эти вопросы не оставляли его ни на мгновение. Он выполнял все, что требовал конвоир, машинально переставлял ноги, куда-то шел, но мозг работал в одном направлении – спастись, любой ценой спастись! Откупиться или ждать пощады не стоит. Надо надеяться только на себя и на счастливый случай. А то, что он будет, Антон свято верил, и это придавало ему силы.

Над лесом нависла темная грозовая туча: дневной свет сменился предвечерними сумерками, лес замер, духота становилась невыносимой. Тучи комаров атаковали пленника, превратив его жизнь в сплошной кошмар: руки по-прежнему были связаны за спиной.

Молоденький партизан, что привел его в этот ельник на краю поляны, явно кого-то искал: он водил Антона от одной землянки до другой, спрашивая, не видел ли кто чекиста.

А дождь уже начался: сначала одинокие капли с трудом проникали сквозь густые кроны берез и сосен, потом разом обрушились на застывший лес.

Конвоир подвел Антона к молодой березе, приставил к дереву, перевязал веревкой руки за ствол, и исчез в пелене дождя.

В мгновение Щербич промок до нитки: дождь лил, удары грома чередовались бликами молний, струи воды освежили воздух, стало немного легче дышать. Пленник наклонился вперед, натянув связанные веревкой руки до предела, до боли в плечах, в каждом суставчике. Под левой кистью рука в веревке как будто двигалась свободней. Антон напряг все силы и начал растягивать узел. Вроде как пошло! Мокрая рука и мокрая веревка сыграли свою роль: рука двигалась! Сложив ладонь лодочкой, зажав зубы до хруста от нетерпимой боли содранной до мяса кожи, вырвал руку из петли. От толчка тут же рухнул на землю, и сразу же отполз вглубь ельника. Веревку не стал снимать, накрутив ее на правую руку. Первым желанием было бежать прочь, куда глаза глядят, только бы подальше от этого партизанского лагеря. Однако разум подсказывал, что самый легкий способ побега может оказаться смертельным: все кинуться искать его в лес, и еще неизвестно, как долго он сможет наслаждаться свободой. Он уже понял, что вокруг стоят посты, засады, секреты. И пройти их ему будет не так уж и просто, если вообще возможно.

Накинув на голову рубашку, Антон кинулся к землянкам, где только что проходил вместе с конвоиром. Еще в самом начале дождя он видел, как в одну из них забежало несколько партизан. На крыше землянки росли штук пять, шесть молоденьких елей с широкой, густой кроной. Одна из них было прямо над ее входом.

Недолго думая, он бросился под нее, свернувшись калачом вокруг ствола. Из-под земли до него доносились людские голоса, смех, тянуло табачным дымом.

А дождь продолжал лить: сквозь густые ветки капли проникали не так часто, как на открытом пространстве, зато были крупными, тяжелыми.