Как же нынешний Самарканд отличался от того ликующего города, в котором Бабур в роскошном убранстве восседал под великолепным балдахином на площади Регистан, казалось, затмевая блеском даже легендарные городские купола и дворцы!..

Теперь улица, по которой ехал правитель, была завалена мусором и зловонными нечистотами, возиться с которыми не было ни сил ни желания ни у кого, кроме некоторых несчастных, копошившихся там в тщетной надежде отыскать что-нибудь поесть. Бабури докладывал, что иные отчаявшиеся горожане даже промывают навоз, в надежде найти непереварившиеся зерна, которые можно будет пустить в пищу. Другие варили траву и листья. Повсюду, куда ни кинешь взгляд, Бабур видел осунувшиеся лица и тусклые, запавшие глаза. Если раньше люди радостно приветствовали его, то теперь отворачивались.

— Бабури, о чем они думают?

— Мало о чем, не считая того, как утолить голод, но если все-таки выпадает случай подумать о чем-то еще, то их одолевает страх перед тем, что сотворит со всеми ними Шейбани-хан, когда возьмет город, что, по их мнению, случится очень скоро. В прошлый раз узбеки грабили, убивали и насиловали просто так, без всякого повода, а нынче их предводитель припомнит им, как они приветствовали тебя, нападали на его людей. И захочет отомстить.

— Я еду к могиле Тимура, — неожиданно заявил Бабур. Тот явно удивился, но промолчал.

Заехав во двор перед входом в усыпальницу, молодой эмир спрыгнул с коня и жестом велел Бабури сопровождать его. Отмахнувшись от служителей гробницы, он быстрым шагом пересек внутренний двор и, спустившись вниз, туда, где покоился Тимур, прижал ладони к холодному камню.

— Вот здесь лежит Тимур. Придя сюда первый раз, я обещал, что буду достоин его. Настал момент выполнить этот обет. Я выведу своих людей за стены и дам врагу последний бой. Грядущие поколения не смогут обвинять меня в том, что я отдал город дикарям без боя… По мне, лучше пасть в сражении, чем ослабнуть от голода до такой степени, что уже не будет сил держать меч…

Бабур кивнул и, как в прошлый раз, склонил голову и поцеловал холодный гроб.

Однако на обратном пути в Кок-Сарай он ощутил какую-то перемену. Людей на улицах вроде бы стало больше, и говорили они между собой возбужденно, словно обсуждая важные новости. Многие спешили в том же направлении, что и он, причем чем дальше, тем плотнее становился людской поток. Скоро страже пришлось сформировать заграждение и отпихивать людей с дороги древками копий, чтобы он мог проехать.

Наконец впереди показался скакавший навстречу во весь опор воин.

— Повелитель, — крикнул он, как только оказался достаточно близко, чтобы его можно было услышать, — прибыл посланник от Шейбани-хана.

Спустя десять минут Бабур, уже вернувшийся в Кок-Сарай, спешил в зал приемов, где его ждали советники.

Узбекский посол был рослым, крепким мужчиной в черном тюрбане и пурпурной тунике. За спиной у него висел боевой топор, на боку симитар, за оранжевый кушак был заткнут кинжал с серебряной рукоятью. При появлении Бабура он приложил руку к груди.

— С чем тебя послали?

— Мой господин предлагает тебе выход из твоего затруднительного положения.

— И в чем он заключается?

— Он готов простить то, что ты украл у него город. Если ты вернешь ему его законную собственность, тебе, твоей семье и твоим воинам будет сохранена жизнь. Наш хан даст вам всем возможность беспрепятственно удалиться туда, куда тебе заблагорассудится: хоть назад в Фергану, хоть на запад или на юг. Он готов поклясться на Священном Коране, что не нападет на тебя.

— А как насчет города и его жителей? Твой хан и впредь намерен делать барабаны из человеческой кожи, как он сделал это с моим родичем Махмудом?

— Мой господин говорит, что горожане должны заплатить за нанесенную ему обиду, но вовсе не обязательно кровью. И в этом он тоже готов поклясться.

— Есть еще условия?

— Нет, за исключением одного — ты должен будешь покинуть Самарканд до ближайшего новолуния, то есть не позже, чем через две недели, считая с сегодняшнего дня.

Посланник сложил руки на солидном животе.

— Передай Шейбани-хану, что я обдумаю его предложение и пришлю свой ответ завтра, не позднее полудня.

— Кроме послания, — промолвил узбек, — я привез тебе от своего господина подарок.

Посол щелкнул пальцами, подзывая человека из своей свиты, и тот приблизился к нему с большой корзиной, снял с нее коническую крышку и высыпал на ковер перед помостом содержимое: сладкие, медовой спелости, тут же наполнившие воздух вызывающим слюнотечение ароматом дыни из пригородных садов.