Следующие дни пролетели так, словно время перестало существовать. Его совокупления с Айшой были не более чем исполнением супружеских обязанностей, и даже близость с Ядгар и подобными ей блудницами в заведениях Ферганы, хоть и доставляла ему немалое удовольствие, но преходящее, вполне сопоставимое в этом смысле с удовольствием от хорошей еды или охоты.

Нынче бабушке не приходилось побуждать его навещать Махам в постели, как это бывало при Айше. Сколько бы раз ни занимались они любовью, стоило ему бросить взгляд на упавший на ее грудь локон, как он опять нежно привлекал ее к себе, пробегал руками по шелковистым изгибам бедер и по трепету ее тела и участившемуся дыханию чувствовал, что она так же готова снова предаться страсти, как и он сам.

— Как дела у жениха? Я удивлен, как это ты еще не обратился к хакиму? Говорят, у него есть отличная мазь, которой врачуют ожоги и те части тела, которые от избытка рвения натирают себе некоторые молодожены.

— С женихом все в порядке.

— Это все, что ты хочешь сказать?

Бабури поднял бровь.

— Да.

Даже сейчас, по прошествии месяца после свадьбы, Бабур неохотно распространялся о своих чувствах к Махам, даже перед другом, с которым откровенно делился почти всем. А потому сменил тему, заговорив о том, что немало его заботило.

— Мне нужно взять вторую жену, породниться с кем-нибудь из кабульской знати. Местные жители ждут этого от меня, и такой поступок привяжет их ко мне.

— И кого ты выбрал?

— Да никого — положился в этом вопросе на мать и бабушку. Они устроили настоящие смотрины, выбирая подходящую девицу для женской половины дворца.

— То есть осмотрели их вместо тебя?

— Вот именно. И они уже сделали выбор. Вчера вечером бабушка назвала мне имя девушки… Слушай, Бабури, а ты чего ждешь? Не пора ли и тебе жениться? Разве ты не хочешь иметь сыновей?

— Я с восьми лет одинок, привык ни от кого не зависеть и ни за кого не отвечать. Прочные связи, в том числе и семейные, меня не привлекают. Да и в постели я ценю разнообразие и свободу.

— Ты можешь иметь столько жен, сколько захочешь. Ты уже давно не бедняк.

— Тебе меня не понять. Семья, наследники, династия — все это естественная часть твоего мира. Ты видишь в своей жизни частицу истории, которая началась задолго до твоего рождения и должна продлиться после твоей кончины, но твое место в ней обязательно должно запомниться. А мне все равно, будут ли люди меня помнить. Да и с чего бы?

— Но ведь любой человек хочет оставить в мире свой след, такой, чтобы потомки говорили о нем с гордостью… Это касается не одних только правителей.

— Так ли? Люди вроде меня быстро выпадают из истории. Мы ничего не значим. Позволь мне кое о чем тебя спросить… Что ты пишешь обо мне в этом своем дневнике? Давно ты меня вообще там поминал?

Глаза Бабури блеснули.

Неожиданно Бабур понял, что дело тут не в известности, славе или царственном предназначении. Все гораздо проще: Бабури ревнует. Он привык быть самым близким спутником Бабура, его доверенным лицом, от которого тот ничего не скрывал. Но его страсть к Махам все изменила, ведь, честно говоря, он едва ли вспомнил о нем за эти последние недели. И Бабури, взрослый мужчина, закаленный, испытанный воин — ощутил обиду. Где-то внутри под напускной самоуверенностью он так и остался все тем же мальчишкой с рынка, которому приходилось отстаивать кулаками право на объедки.

Давным-давно Вазир-хан остерегал его против избыточной близости с Бабури, признав при этом, что и сам не чужд ревности и зависти. И вот теперь, прикоснувшись к плечу Бабури, сказал ему практически то же самое, что когда-то Вазир-хану:

— Ты мой ближайший, самый доверенный друг и советник: никогда не забывай об этом.

Тот посмотрел на его руку, но не отстранился. «Он как объезженный жеребец, — подумалось Бабуру. — Что-то от прежней неукротимости остается всегда, несмотря на прошедшие годы». Однако нечто в лице собеседника позволило ему понять, что его слова не пропали даром.

— Ладно, — промолвил Бабури, помолчав. — Расскажи лучше о своей новой невесте. Кто она?

— Внучка Балул-Айюба, Гульрух. Ей девятнадцать лет, и моя бабушка уверят, что она крепкая, здоровая и сможет выносить мне много сыновей.

— Ого, стало быть, старый дурень скоро станет твоим тестем.

— Ага.

— Тог-гда у н-не-го будет еще больше возможностей изводить тебя заиканием, а у тебя меньше возможностей не слушать его болтовню.

— Он потомок древнего рода. Его предки были великими визирями, когда еще здесь проходило войско Тимура.

— Это объясняет, почему тот здесь не задержался. Ну, и как она выглядит?

Бабур пожал плечами.

— Я ведь ее еще не видел. Когда придет время, я исполню с ней свой супружеский долг, как подобает, но Махам всегда будет занимать среди моих жен первое место.

Холодным мартовским вечером 1508 года Бабур стоял на стене цитадели, закутавшись в шубу и выдыхая пар. Небо над Кабулом, как обычно в это время года, было ясным, а звезды светили так ярко, что на них было едва ли не больно смотреть. Час назад он стоял на этом самом месте с астрологом: они смотрели на звезды вместе.