Да нет же, он отнюдь не в восторге от своей идиотской фантазии! Он даже пытался забыть восхитительно счастливое отрочество, свою первую и, пожалуй, единственную любовь к той девчонке, вернее, девушке, не очень любившей коричневый цвет школьной формы. Улыбка той девочки, кажется, и по сей день витает над парком, где теперь в летнее время гремят рельсы заморских аттракционов. Зимой там уже не катаются на коньках по заиндевелым аллеям. Он никогда не забудет двухчасовой урок физкультуры, проведенный всем классом в парке Горького. Тогда у Любы лопнул шнурок на левом ботинке. Она беспомощно возилась с этим ботинком, сидя в раздевалке. Помочь было некому. Миша Бриш физкультурных уроков не признавал, он ходил на каток по воскресеньям. Зуев связал Любин шнурок морским узлом, зашнуровал и затянул ей ботинок. И тут, выходя из раздевалки на лед, она не смогла устоять на ногах, заверещала, как первоклассница, и, уцепившись за его рукав, всей своей тяжестью потянула его вниз. Оба упали, загородив дорогу другим.

Что было дальше? Да ничего, только еще до этого он читал и хорошо запомнил сцену на катке из «Анны Карениной». Они вдвоем с Любой катались по самым дальним аллеям, катались вроде бы дольше всех. После, в метро, они разменяли на пятачки единственный гривенник, и женщина в кассе поглядела на них по-матерински понимающе, и тепло, и хитро.

Потом был и совсем иной сон — сон весенний. В школе еще шли занятия, но в парке уже цвела акация, ее сдобные кремовые соцветия источали такой волнующий запах, что Зуев однажды услышал его в глубине океана. Да так остро, так основательно, что проснулся и долго не мог вспомнить, где он. Лодка, слегка вздрагивая, с утробно-ноющим гудом влезала в плотные водяные пласты, горел над головой ночник. Во сне запах акации органично сплетался с едва уловимой вибрацией переборки. Нарастала вибрация, нарастал и запах акации. Зуев осмыслил эту взаимосвязь только за завтраком. За столом в тесной кают-компании он рассказал о своем сне замполиту и медику, но никто из офицеров не поверил тому, что запах может присниться…

Та весна пахла не только акацией. Запах все еще холодной воды долетал от Москвы-реки вместе с теплыми вздохами ветра, когда они с Любой, качаясь в люльке, медленно, во много приемов, поднимались над парком, пока колесо обозрения не загрузили полностью. Кабинка, люлька, вагончик, зыбка, гондола, качалка — всяк называл по-своему это сооружение, которое на полминуты замерло на своей самой высокой точке. Весь парк был на виду и показался совсем маленьким. Москва-река снова дохнула на них зимним арбузным холодком. Шум великого города, растекавшегося в разные стороны неизвестно куда, завораживал их, усыпляя одни чувства и пробуждая другие. Люба ладошкой прикрыла зуевские глаза: «Слава, загадай что-нибудь!». Он не успел ничего ни загадать, ни подумать, колесо двинулось и пошло, вначале тихо, потом быстрее. Он взял ее ладошку и осторожно переложил с глаз на свои губы и затем долго не отдавал, она убрала руку только после целого оборота.

Колесо обозрения…

Оно медленно крутилось, но больше стояло на месте, когда Зуев катал Любу на лодке в парковых прудах, где крякали почти домашние утки и на берегу сидели старые женщины, думавшие не столько о будущем, сколько о прошлом. А девчонки, катаясь на лодках, еще сидели тогда не иначе как со сдвинутыми коленками. Хотя длина сарафанов уже стремительно сокращалась, и белые танцы смело внедрялись в беззащитный и неустойчивый молодежный быт.

Какая жалость, у счастливого Зуева так и не произошло первого поцелуя. Подснежники, которые он по одному собирал для Любы, тогда, в следующем апреле, около дачи Зинаиды Витальевны, ничем почему-то не пахли. Но дело было не в этом, а в том, что они запоздали и были здесь не нужны. Уже в том апреле на этой даче царил дух Медведева. Зуев и Бриш служили лишь контрастной средой.

Лето промчалось вместе с ворчливыми и почему-то слишком частыми в тот год грозами, а осенью Зуев был уже далеко от Москвы. Он стал курсантом училища, но первые военные сны, как дым, исчезали вместе с командой «Подъем!». Они тогда просто не запоминались.

Выезд для зуевского «Москвича» загородила аспидно-черная «Волга». Шофер с нее оказался недалеко. Он ходил пить квас.

— Прошу извинить, товарищи, — весело произнес он. — Жаждущего и страждущего, как говорится в писании, не отринь. Ведь так?

— Давай отъезжай, черт бы тебя побрал! — заорал вдруг Зуев.

Иванов, садясь рядом, поглядел влево:

— Чего это ты?

Зуев повернул ключ зажигания и пробурчал:

— Терпеть не могу интеллектуалов. Да еще за рулем. Как ты думаешь, кто он по профессии?

— Можно спросить, — сказал Иванов.

— Обойдемся. — Зуев вывел машину метров на пять от стоянки и притормозил: — Куда?

— Я думаю, надо прямо в милицию, — улыбнулся Иванов.

— Туда-то мы успеем всегда.

— Прислонись у Савеловского.

Зуев забыл, как с проспекта Мира выезжать на Бутырки. Он решил двигать через Марьину рощу, а там запазгался сначала в тупик, а потом, развернувшись, газанул и рискнул проскочить под увесистым кирпичом.

— Ну, ты даешь! — не удержался Иванов от упрека, но тотчас пожалел, что не удержался. Свисток милиции, без всяких сомнений, адресован был Зуеву. Зуев остановился, заранее приоткрыл дверку и спокойно стал ждать. Милиционер не спешил, он пришел минуты через две-три, лениво козырнул и сиротским голосом потребовал документы.

— Шеф, — Зуев подал удостоверение, — вы можете меня выслушать?

Милиционер не ответил. Он внимательно разглядывал документ. Зуев заглушил мотор и повысил голос:

— Я пьян, шеф! Был на ВДНХ и пил коньяк Если оставлю машину здесь до утра, вы вернете удостоверение?

— Зачем же садились за руль на ВДНХ, если пьяны?

— Был глуп и самонадеян.

Милиционер хмыкнул, поглядел на Зуева и вдруг без колебаний подал ему удостоверение:

— Хорошо. Только стоять здесь больше пяти минут нельзя.