Словно капельки в дождь, один за другим летели дни, и не успел Ярослав оглянуться, как наступила пасмурная осень. Третий день, не переставая, шел ливень, словно пытаясь утопить Запорожье, и за этой сплошной водной стеной почти что в двух шагах от себя ничего невозможно было различить.

Никаких приказаний от Герасима не было: грязь была такая, что в ней, наверное, с легкостью можно было увязнуть по самые уши, так что в такую погоду вряд ли кому пришло бы в голову даже нос высунуть за порог. И казаки не стали исключением: уныло сидели они в своих жилищах, собравшись где по несколько человек, а где чуть ли ни всем отрядом, и даже распитие горелки не приносило обычной радости.

В этот раз Ярослав не стал присоединяться к кому-то из отряда: вчера он здорово перестарался, не в меру употребив этого напитка, и теперь восстанавливал силы после жуткого похмелья. «Гришка вряд ли придет», — с сожалением подумал Ярыш: Отрепьев пил тогда вместе с Ярославом, и, кажется, даже больше него.

Однако Евсеев недооценил своего друга — несмотря на ливень и недавнюю попойку, Гришка пришел, и, судя по его чуть ли ни сияющему лицу, вовсе не чувствовал необходимости в отдыхе.

— Слушай, Ярыш, — поздоровавшись, серьезно обратился Григорий к старшине, — у меня к тебе разговорчик есть.

— Ну? — кивнув головой, удивленно спросил Евсеев.

— Ярослав, а ведь ты совсем не похож на всех остальных казаков. Что же тебя здесь держит?

— Да и ты не похож, а тоже тут оказался, — немного замявшись, ответил Ярыш — до сих пор друзья никогда не касались в разговоре дел давно прошедших.

Герасим так никому и не рассказал, где он откопал такой клад для всего войска, потому никто даже не догадывался, что вынудило Ярослава пойти в казаки. Единственное, что было известно о прошлом Евсеева, так это то, что жил он когда-то в Угличе — сам как-то сболтнул, будучи еще под началом у Наливайко.

Ярослав не любил возвращаться к этой теме, и даже Гришке так до сих пор и не обмолвился ни одним словом о том, что было до того, как вместе с Герасимом он въехал в казачий стан, оттого сейчас и замялся.

— А ведь я, Ярыш, не случайно здесь оказался, — исподтишка начал беседу Григорий. — Не голод и не лихая судьба завела меня к казакам — по доброй воле я сюда пожаловал. Вот только, — Отрепьев упор посмотрел на Евсеева, — не собираюсь я здесь долго засиживаться. Если бы знал я наверняка, что и для тебя счастье не в казачьей жизни, предложил бы кое-что получше…

— Как я в казаках оказался? Долгая эта история… — приняв решение, после долгого молчания ответил Ярослав.

— Да спешить-то некуда, — все равно на дворе Бог весть что творится. А это — чтоб легче говорилось, — доставая из-за пазухи бутыль, добавил Гришка, и, несмотря на все отговорки Евсеева, все-таки склонил его к тому, чтобы немного выпить.

Ярослав как можно короче начал рассказывать о своей прошлой жизни, но, по мере того, как убавлялась горелка, Евсеев скрытничал все меньше и меньше. Ничем не приукрасил свою историю Ярыш, все время говоря только правду: и то, что произошло в Угличе, и то, что совсем не так представлял он себе казачью жизнь, и отнюдь не расстроится, если придется с ней расстаться. Ярослав рассказал другу даже про то, что хочет вернуться в Углич.

Однако кое-что Евсеев все-таки скрыл: не стал говорить Гришке, зачем он так рвался в родной город, да еще про перстенек утаил.

С неподдельным интересом слушал Григорий историю Ярослава, и по мере того, как от рассказа о своем детстве Евсеев перешел к трагическим событиям, происшедшим вскоре после его восемнадцатилетия, все больше и больше вытягивалось лицо Отрепьева, и с особым вниманием воспринимал он все события из жизни Ярыша, которые хоть как-то были связаны со смертью царевича Дмитрия.

Некоторое время оба друга провели в тишине: нелегко давались Евсееву эти воспоминания, а Отрепьев все еще находился под впечатлением услышанного, однако Гришка первым нарушил затянувшееся молчание:

— Так значит, ты не прочь покинуть войско?

— Нет. Да только что на что менять?

— Ну это ты зря, — не согласился Отрепьев.

— А ты можешь предложить что-то получше? Так почему же ты здесь оказался, да еще говоришь, что по доброй воле?

Отрепьев понял, на что намекал Ярослав: откровенность за откровенность, и теперь настала его пора открыть другу свою тайну.

— Знаешь, Ярыш, — начал свой рассказ Григорий, — ко мне судьба была не так благосклонна: ведь мне даже в детстве не довелось повидать ничего хорошего…

И теперь уже Ярослав, затаив дыхание, слушал неспешный рассказ товарища.

С его слов Евсеев узнал, что судьба тоже немало потрепала друга. Родился он в Москве в семье боярина Богдана Отрепьева, и назвали его тогда Юрием. Отца помнил плохо — Гришке и семи лет не было, как Богдана зарезал пьяный литвин. Жили они с матерью довольно бедно, и Гришка очень рано от нее ушел. Служил он сначала в доме Романовых, потом у князя Бориса Черкасского…