— Кстати, вот мы почти и приехали, — сказала она, когда их «мерседес» достиг развилки и выбрал правую дорогу с указателем «Рэйсинг клаб».

— Лошадиные скачки? Это наше родео или что-то чисто французское? — спросил Палмер.

— Mais, oui! Конечно же чисто французское, причем именно лошадиное, — ответила Элеонора с таким бесстрастным выражением лица, что Палмер сам с трудом удержался от смеха. И слава богу…

— Они как-нибудь связаны с ипподромом «Лонгчамп»?

Она согласно кивнула.

— Да, естественно. Он тут, совсем рядом, около реки. Соответственно, все крупные скачки с препятствиями проводятся именно здесь, в Отейе.

— Между прочим, мистер Палмер, не хотелось бы вам самому посмотреть эти скачки? — вмешался Добер.

— Нет, благодарю вас. — Он снова бросил взгляд в окно, чтобы еще раз взглянуть на теплую весеннюю зелень. — Слушайте, а разве мы не встречались с этим мистером — кажется, его зовут Отей — не далее как сегодня утром?

— Да, встречались, — подчеркнуто спокойно ответила Элеонора. — Это тот, у которого очень большие зубы.

— Матушку которого напугала лошадка, — невнятно пробормотал Палмер. Он не увидел, а скорее почувствовал, как она отвернулась, чтобы скрыть свое лицо. Почему? Чтобы скрыть их отношения? Все эти красноречивые взгляды, хихиканье… Забавно, да, на самом деле забавно, и даже очень. Неужели кто-нибудь заметил?

Шофер остановил машину на стоянке рядом с рестораном и неторопливо, с важным видом вышел, чтобы открыть дверь мистеру Палмеру. Когда они все вышли, Добер провел их через зеленую, коротко и аккуратно подстриженную лужайку к столикам под красивыми разноцветными зонтиками, причем каждый из них, — над каждым столиком! — имел свою собственную причудливую форму и расцветку. Не говоря уж о салфетках, сложенных каким-то особенным фирменным путем.

Они сели за крайний столик, заказали мартини для Добера, перно для Элеоноры и ничего для Фореллена. Палмер попросил официанта принести ему «Сев-Фурнье».

— Может быть, «Grand Marnier», мсье? — вежливо переспросил официант.

— Нет-нет, принесите, пожалуйста, «Сев-Фурнье».

Официант с сожалением покачал головой.

— Простите, мсье, но у нас нет такого ликера. Может, выберете что-нибудь еще?

Палмер слегка пожал плечами.

— Что ж, пусть будет по-вашему. Тогда принесите мне тоже перно.

Когда официант, приняв заказ и вежливо кивнув головой, удалился, за их столиком на какое-то время воцарилось полное молчание. Палмер медленно и не без удовольствия обводил взглядом лужайку действительно прекрасного парка, живописную аллею с ее почти картинными деревьями. Наверное, достойную кисти художника! Затем его внимание приковал огромный вековой бук, широко раскинувший свои мохнатые ветви во всех направлениях. В ярких лучах полуденного солнца он почему-то казался гигантским чернильным пятном, символом тьмы, грозящим накрыть все светлое начало жизни.

— Кстати, самое большое дерево в Париже, мистер Палмер, самое! — перехватив его взгляд, заметила мисс Грегорис.

— Очень старое?

— Говорят, со времен Наполеона. — Она повернулась к Доберу. Очевидно, за подтверждением. — Так ведь? Надеюсь, я не ошиблась?

Тот бросил на нее удивленный взгляд.

— Откуда мне знать, мадемуазель? Это вопрос, скорее, к ботаникам.

Но когда Элеонора, изобразив на своем лице милую гримаску, перевела вопрошающий взгляд на Фореллена, тот, пожав плечами, торопливо сказал:

— Нет, только не я! Простите, но с историей у меня всегда было, по правде говоря, ужасно. Даже в школе.

Бук — это величественное и на редкость раскидистое дерево! От него почему-то всегда исходит нечто-то таинственное, загадочное, нечто-то заставляющее задуматься о прошлом… и значит, о будущем. А Элеонора никак не могла отвести взгляд от этого шедевра истории. Затем каким-то отдаленным голосом, совсем как занудливая школьная училка, монотонно произнесла:

— Видите ли, в 1815 году Булонский лес был чуть ли не полностью уничтожен английскими и французскими солдатами. Во время военных действий. Потом пришлось выкорчевывать корни вырубленных дубов, некоторые из которых относились к временам Карла Великого, а вместо них сажать акации, каштаны, буки, платаны, другие деревья, только размером поменьше.

— Значит, этот конкретный вековой бук совсем не обязательно появился в эру Наполеона?

— Но наверняка тот тогда еще был жив. Может, уже на острове Святой Елены, но все-таки жив. Так ведь?

Палмер слегка наклонил голову в знак согласия.

— Да, можно сказать, хорошая мысль. — Затем повернулся к Элеоноре. — Скажите, отчего у меня было ощущение, что вы совсем не разбираетесь в истории?

Солнце причудливо высветило золотистые блики ее каштановых волос.