Но тогда Тренди вряд ли это осознавал.

И вот сейчас ему предстояло встретиться с этим детством, уже после детства, — временем, несомненно, драматическим, когда началась вражда между «Светозарной» и «Дезирадой». Нюманс положил перед ним журналы тех двух роковых лет, целый час Тренди просто машинально их перелистывал. Наступала ночь, но ему не хотелось спать. В тишине библиотеки возвратились его страхи. Время от времени в конце коридора Тренди слышал легкие шаги Нюманса. Перед уходом, как и всегда, метис опять его о чем-нибудь спросит. Глядя на него строго и осуждающе, он станет повторять: ты должен знать, Тренди, если хочешь вернуть Юдит, ты должен знать. Нюманс предупредил, что сегодня вечером к ним присоединится Берениса. Она умирает от желания посмотреть библиотеку. Нюманс согласился с условием, что она посмотрит только журналы Тренди. Как некстати! Берениса тоже наверняка начнет задавать вопросы. Придется ей лгать. Что придумать? Как выдержать ее взгляд, когда она наклонится над ним в своем облегающем платье? Молчать? Это будет не легко. Тогда Тренди собрался с силами и приступил к поискам.

Едва он просмотрел первые номера, как его страхи испарились, и на смену им пришли чудесные открытия. Журналы того времени были роскошными: на плотной, глянцевой бумаге, с великолепными черно-белыми фотографиями, отпечатанные в дорогих типографиях. Конечно, все это безнадежно устарело, но эта старомодность была такой приятной. Казалось, что упоминаемые в журналах персонажи — газетные магнаты, политики, нефтяные и парфюмерные короли, их супруги, любовницы, манекенщицы, принцессы, певицы, звезды экрана и мюзик-холла — явились из некоего забытого всеми спящего королевства, и чтобы разбудить его, надо просто начать перелистывать под лампами библиотеки эти слегка пожелтевшие страницы. Тренди наткнулся на несколько снимков своей матери времен ее дебютов в кино и на сцене. Он и представить себе не мог, что она была такой юной, такой ослепительной. Он спрашивал себя: почему в момент смятения не подумал о ней, почему ее избегал? Она заслуживала его любви. Думала ли она об этом? Как она распорядилась своей жизнью, своим талантом? Несмотря на ее эксцентричные выходки, несмотря на то, что она почти не уделяла ему внимания, Тренди решил, что мать могла бы ему помочь. Она была из того же времени, что и женщина, которую он искал на этих страницах, она жила с тем же неистовством, так же прожигала жизнь, ездила в тех же машинах с откидным верхом, она, конечно, носила такие же шелковые ажурные чулки, а в глазах у нее было то же лицемерное выражение, сводившее с ума мужчин. И, наконец, как и ту, другую, ее звали Ирис.

Ирис, его мать… Она наверняка знала Командора. Он мог быть одним из ее любовников. Он мог быть его отцом. А как же Флоримон? Однажды недавно, ему тогда было лет пятнадцать-шестнадцать, — Тренди спросил у матери о человеке, чью фамилию он носил. Ирис Спенсер повторила то, что говорила, когда он был маленьким: что отец оставил их еще до рождения Тренди, и больше она его никогда не видела. Фотографий его она не сохранила, что с ним стало — ей неизвестно. Но Тренди хотелось узнать больше. Мать отвечала уклончиво: «Да, Флоримон был очень красивым… Ты же знаешь, в то время… Тогда все было возможно. Занимались черт знает чем. Прекрасным черт знает чем. Люди приходили, уходили, развлекались, прожигали жизнь. Когда наступал вечер, никогда нельзя было с уверенностью сказать, с кем он закончится… Прекрасное время… Теперь весь мир остепенился, посмотри сам, не только ты со своими рыбами и диссертацией — все организуют свои дела, все обдумывают, планируют, все расписано — дети, любовь и все остальное, больше не живут, а проживают…» Ирис Спенсер поправила пышные волосы, попудрила носик, встряхнула меховую горжетку и, расхохотавшись, завела свой излюбленный разговор на тему вечного беспорядка, и Тренди уже не смог больше вставить ни слова.

Таков был мир, из которого она пришла, мир глянцевых снимков в журналах, время молодости Ирис и Командора. Но первая интересная рубрика, обнаруженная Тренди, к его огромному изумлению не имела отношения к человеку, о чьем богатстве и власти он узнал из ежегодников. Речь шла об Ирис Ван Браак. В двадцать лет сестра Рут с триумфом выступила на сцене Ковент-Гардена. Заменив внезапно заболевшую приму, она всего за три дня подготовила одну из самых сложных ролей оперного репертуара. Ей прочили провал, предупреждали, что она сорвет голос. Но «райская птичка с островов» — как прозвали Ирис репортеры за ее экзотическое происхождение — восторжествовала над всеми предвестниками несчастья. На нее набросилась международная пресса. Большая часть фотографий того времени представляла Ирис в финальном дуэте, когда ее Турандот страстно протягивала руки к своему партнеру, и несколько минут спустя в заваленной букетами гримерной, усталую, принимающую поздравления знаменитостей. И всякий раз рядом с ней, еще более гордый, чем она, стоял худощавый молодой человек с острым взглядом, в котором Тренди узнал Дракена. Упоминалось его имя, он считался ее аккомпаниатором. Но самым удивительным было не его присутствие рядом с Ирис. После рассказа Корнелла, после того, что он сам увидел на «Дезираде», Тренди догадывался, что связь между дирижером и хозяином виллы была давней и восходила, вероятно, еще ко временам их молодости. Самым удивительным была радость, освещавшая лицо Дракена. Как этот пылкий молодой человек мог превратиться в худого, сутулого музыканта, подобострастно исполнявшего тысячу и один каприз Констанции фон Крузенбург? Неужели причина была в смерти Ирис? В ее свадьбе? В Командоре?

Командор появился несколько недель спустя. Каким образом, никому не известно. Он был запечатлен на снимке, сделанном в гримерной Парижской оперы, склонившимся к усыпанным бриллиантами пальцам молодой певицы на фоне корзин с цветами. Все это смахивало на официальное признание их отношений. Действительно, в следующих номерах сообщалось о романе Ирис Ван Браак с молодым Командором. На гала-концертах, мировых премьерах — всюду их видели вместе; но человек, которого хроникеры называли «самым заботливым из кавалеров», все время держался позади, позволяя диве царить на переднем плане одной; ее руки в длинных перчатках тянулись к даримым букетам, глубокое декольте переливалось драгоценностями. В статье говорилось, что драгоценности только что подарил певице Командор. Ирис Ван Браак была хороша, невообразимо хороша, более красива, чем полагалось по канонам того времени: высокая, как Рут, с той же гордой посадкой головы, но брюнетка, с густыми, пышными, вьющимися волосами. Она напоминала креолок — чуть-чуть диковатости, плохо скрываемая чувственность, словом, все то, что всю свою жизнь так старательно подавляла в себе Рут. И что в один прекрасный день бесстыдно выставила напоказ ее племянница Юдит. Да, бесспорно, Юдит напоминала Ирис, да что там, она была ее повторением, почти близнецом. Но Ирис была близнецом более благонравным, одетым в туалеты того времени — стягивающие талию пояса, тонкие каблуки.

Ирис, вероятно, было столько же лет, как и его ускользнувшей возлюбленной на «Светозарной», подумал Тренди. Интересно, какой у нее был голос, что напевала Ирис Ван Браак, перелистывая номера «Вог» и «Харпере базар». По правде говоря, хотя Тренди, как и все остальные, восхищался Крузенбург, когда увидел ее в фильме «Женщина без тени», оперная музыка его не интересовала. Но голос Ирис… Голос не только на сцене, но и в жизни — первые слова утром, когда она говорила, хорошо ли спала ночью; когда пересказывала сон, спрашивала, идет ли дождь, светит ли солнце; ее голос по телефону, просящий принести платье, чай; голос в любви, голос, признающийся, ласкающий, угасающий…

Вскоре Тренди попалось сообщение о свадьбе. Эта новость удивила журналистов. На фотографии, сделанной зимой, взволнованная Ирис спускалась по трапу самолета. Несмотря на меха, было видно, какая она худенькая. Она отказалась от множества ангажементов. Из-за любви? Или чтобы сохранить голос, еще слишком юный, слишком хрупкий, чтобы исполнять сложные партии? Позади Командора — опять на втором плане — угадывался расплывчатый силуэт Дракена. Теперь его называли «личным аккомпаниатором мадемуазель Ван Браак». Насколько можно было судить по его смутным очертаниям, он тоже сильно исхудал. В весенних номерах журналов появилось несколько репортажей о виллах молодого Командора. Здесь были снимки его виллы на кап д’Эль, на Лаго-Маджоре — с садами, разбитыми прямо на склоне горы, фонтанами и статуями в античном стиле. И наконец, прямо перед свадьбой, было опубликовано несколько фотографий «Дезирады». Дом выглядел таким, каким его видел Тренди, за исключением следов пожара. Раскрытые окна, ухоженный, красивый парк. И только одна фотография жениха и невесты: Ирис, радостная и немного насмешливая; Командор — теперь более мрачный, возможно, избегающий ее насмешливого взгляда.

Все соответствовало рассказу Корнелла. Командора нельзя было назвать красивым. Он был солидным; казалось, ему все подвластно. Он был молод, но в нем уже чувствовалась сила и даже мощь, которая произвела впечатление на Тренди при их первой встрече. Ослепительное очарование Ирис отступало на второй план, и оставался только он, немного отстраненный, возможно, даже измученный, склонившийся к ее обнаженному плечу. Фотография была сделана на фоне моря, летом. Летом на «Дезираде». На другом снимке, в еще более популярном журнале, Ирис была запечатлена в окружении друзей. Она спускалась по узенькой тропинке, ведущей в бухту. Ее холщовые туфли, должно быть, скользили по камням, и она опиралась на руку Дракена. Он улыбался, как на самой первой фотографии. Вся компания была одета по-пляжному в шорты, халатики, купальники. Позади виднелись люди, игравшие на песке в мяч. Это была бухта, в которой Тренди во время своих первых прогулок обнаружил «Короля рыб». Корабль и тогда стоял на том же месте, пришвартованный к маленькой пристани — высокий стройный силуэт, расплывчатый, немного призрачный. И еще можно было узнать человека, чей портрет висел в гостиной «Светозарной»: капитана Ван Браака.