А пока — теплый великан, великан земли живительной силы с быстрыми чуткими пальцами. Пока Апсихе больше всего беспокоило, что до сих пор при встрече со Львом еще не излучила столько тепла и заботы, сколько хотела, еще не обняла своего любимого, как обняла бы самая настоящая Женщина-Мать-Дева-Человек. Но будет самоотверженно стремиться. Знала, что это принесет такое богатство, такую красоту и такие дали, просто горела от нетерпения. И улыбка на каждом углу мыслей и улиц еще сильнее искала и находила отзвук в каких-то фигурах и чертах, как всегда невольно отдающихся Апсихе с первым взглядом, первой встречей или ее первым «привет». В фигурах и чертах, что шли мимо, мечтали продлить ее взгляд на себя и даже не представляли, чем на самом деле она так привлекает, — а ведь ничем.

Если бы только Апсихе поняла: она ничуть не изменится, что бы ни делала и чем бы ни занималась. Потому что по неизвестно каким тайным законам человек всегда учится тому и умеет то, чем воспользоваться не придется, потому что само научение — вещь одиночная, никакими следственными связями не опутанная.

Только одного не было у Апсихе в земле живительной силы — денег. Они были как газета или лист картона, значение которого абсурдно. Все же у нее был он — ее покупающий человек, и человек был для нее всем, единственной дорогой из одиночества. Единственной дорогой к общности. Единственной дорогой к счастью, какого не было никогда в жизни. Единственной дорогой к улыбке, с которой просыпалась и засыпала в своей узкой кровати.

Было ли бы непростительно много — хотеть не только лечь, но и проснуться рядом с кем-нибудь теплокровным, который не был бы ее собственным жизненным энтузиазмом. Хотеть, чтобы кто-нибудь взял за руку, иметь право попросить, чтобы не переставал, хотеть, чтобы кто-нибудь заслонил собой ветер на улице — тоже милость непонятной величины. И уж точно не совпадает с направлением этой школы.

Так что пока в глухом холоде Апсихе видела единственный зыбкий, но вместе с тем такой заманчивый огонек свечи — своего теперешнего великана, исходящего жаром объятий, в костюме куртизанки, который хоть ненадолго дает ей живого человека, но это время ей дороже всех глаз мира. Конечно, каждая встреча с клиентом казалась Апсихе слишком короткой, конечно, Апсихе отдала бы много великанов за возможность уже сейчас, немедленно узреть новое, свежее вдохновение. Но общим жертвенником теперь была троица и ее земля живительной силы, и Апсихе любила ее истекающей страстью головой и сердцем, босиком, голая бегала по этой земле живительной силы, иногда ложилась, дремала и просыпалась от холода, потом опять бегала, кувыркалась, чувствовала, как кружится голова, пробовала вырвать и съесть незнакомую травку, на которую наступила, спокойно ходила, умывалась найденной землей посветлее или каким-нибудь сортом глины, рыла себе продолговатую яму, чтобы, когда в нее ляжешь, не дул ветер, лежала и жарилась под солнцем земли и была вся с ног до головы вычернена той землей, но ей нравилось. Апсихе защищала землю живительной силы для себя, от себя, защищала не что иное, как то, к чему ее звало сердце. Сердце звало сердце. Для одиночества нет ничего более величественного, чем союз, а в союзе превыше всего одиночество. Именно это и было для Апсихе встречей, бегущей от одиночества и незнакомого, купившего ее мужчины, бегущей от невсеохватности своего союза.

Она была монашкой и осталась ею. Неважно, торговала ли колбасой, сидела среди художников в кафе со столиками из желтовато-коричневого дерева и большими фотографиями на стенах, кланялась разнонациональной публике или тепло обнимала старика, который и во сне не мечтал увидеть на пороге вечно влюбленную, которая меньше чем через час напомнит его ленивым глазам, каков единственный и несомненный знак жизни — видение красоты, точнее, видение различия между самой большой красотой и ее отсутствием. А ведь им, тем беднякам, что покупают стук в дверь, так нужно тепло, они так изголодались по чистоте, что даже забыли о ее существовании и еле узнают ее. Для этого нужна она. Ей неинтересно быть той, кого они надеются увидеть. Кого боятся, не хотят, презирают и чуть-чуть стремятся увидеть. Ей интересно вползти туманом, проникнуть через нос, уши и рот и с каждым их вздохом увлажнить их иссохшие поля. Разница между мужчиной, который часто встречал ее с более или менее враждебной замаскированной внутренней неполнотой, и мужчиной, который провожал ее долгим взглядом, немного сдвинув брови, незаметно опустив руки и с легкой детской улыбкой невольного удивления, означала для Апсихе триумф, единственное ею желаемое и непреходящее завершение ее явления.

В земле живительной силы Апсихе увидела, что не была красивой. Не была ни мудрой, ни талантливой. Был намек на это. Потому что только на самое настоящее обещание божественности взирают, как на недосягаемое небесное тело. Небесное тело, к которому на самом деле не хочется приближаться, а мечта о нем может обернуться мужской слезой длиной в жизнь. Красотой ведь любуются, мудрость хотят приобрести. Апсихе понадобилась разве что паре людей искусства, остальные бежали прочь. Куда — прочь? Туда, где красота, мудрость, женщина. Их женщина. Апсихе для них — ни одно, ни другое, ни третье. Она была для них ангелом или ведьмой, которая показывала, что может быть красотой, ничего не желая взамен. Или хоть немного больше, чем те могли ей дать. Ангела они любили, ведьма смущала их разум. Ангел бил в подвздох, укрощая любую враждебность, жажду, одиночество и холод, но ведьма вновь пробуждала их с большей в сотни раз силой. Потому что это самые важные для души вещи.

Апсихе знала, что такая встреча — цель и дом только для нее одной. Только для нее встречи с мужчинами значили тепло возвращения, утоление тоски. Потому что через нее — пылинку красоты, намек на нее — они оглядывались туда, в сторону дома, где тепло длилось дольше всего. И, честно говоря, неважно, тепло, холод, равнодушие, непонимание, ссоры или обиды ждали их там. Неважно, потому что там дом всех домов. Потому что туда они возвращались и снимали ботинки.

Апсихе кланялась им со сцены, продавала колбасу насущную на рынке и, проходя по улице, вздымала в их глазах страсть. А им было проще пускать слюни издали и думать, что Апсихе — психованная, что ее не взять и даже не надо брать, потому что так слаще. Потому что Апсихе им в самом деле была не нужна. Нисколечко не нужна.

Конечно, откусанный ком небес со всеми невозможными его тайнами вызывает в человеке огромный интерес, а в наиболее самоотверженных почитателях — великую страсть, или становится жертвой всей его жизни. Но никому никогда не казалось, что было бы хорошо, если бы ком жил внизу, на коре и траве, на досках, среди пуха, сидел рядом за столом или встретил вернувшегося. «Не то ком небес, что сидит рядом, а то, что в высях». Большое число так думающих людей отпугивает самых настоящих светочей космоса и его комья.

Апсихе была не только безвредной, но, в конечном итоге, и вовсе незначительной. Она только отражала то, что важно. Потому что важнее всего дом. Ее самой крепкой основой, самой уютной норой и стенами их самого твердого дуба была бездомность. Дома у нее не было, или ее домом была кожа ее собственных ступней. Апсихе слушала, как необыкновенно мужчины говорят о любви необыкновенной красоты, но только при взгляде на их дом видела, что эта любовь для них значит. Апсихе улыбалась и кивала, когда они говорили, что дома, где они сбрасывают обувь, — точно не их любовь, скорее слабый отблеск того, что внутри казалось им любовью. Но тот, кому страшнее остаться без дома, чем любви, — бездушный отщепенец. За это Апсихе до глубины сердца презирала каждого, кто с нею или как-нибудь иначе отрекался от своего где-то построенного дома.