Апсихе сидела у стены и, запрокинув голову, рассматривала картины, почему-то повешенные задником к зрителю. Вдруг услышала звук фортепьяно и, сообразив, что его источник в другом конце зала, поползла туда между человеческих ног.

Пианистом оказался юный костлявый студент с волнистыми, все спадавшими на глаза волосами, широченными плечами и пухлыми губами. Новый, видимо, черный концертный костюм хорошо сидел на худом и строгом теле, только клеши были такими широкими, что в штанинах без труда поместилось бы по дивану. Он играл бровями и спиной. Апсихе слушала, сидя между человеческих ног, и наслаждалась тем, что посторонний шум, который раньше на концертах создавали звон бокалов, разговоры, кашель и храп, сейчас сменил гораздо лучше слышный внизу скрип ботинок и половиц, стук каблуков, скольжение затянутых в чулки коленей и шорох брюк и юбок.

Одну рапсодию, венгерскую d-moll Листа, Апсихе прослушала среди людей. Но ее раздражала их невнимательность — видимо, думала Апсихе, там, наверху, где лица, есть и другие пианисты, которых она не слышит и которые, скорее всего, приковывают всеобщее внимание. Пока закончивший исполнять произведение пианист, вместе с инструментом устроившийся в конце зала, почему-то очень некрасивым носовым платком вытирал кисти рук и загривок (внутри было довольно душно еще и из-за прожектора, совершенно напрасно с маленького расстояния направленного на исполнителя), Апсихе поползла в сторону рояля, стоявшего в нескольких метрах. Подползла и взглянула на пианиста вблизи; он ее не видел, потому что в тот момент насупился и зажмурился от жаркого солнца, сверкнувшего через стеклянный потолок. Ну и кому пришло в голову направить прожектор на пианиста, которого сверху припекает солнце? Апсихе залезла под рояль. Один шнурок на ботинке пианиста развязался, и она ждала, когда опустятся изящные пальцы, чтобы завязать его. Не может пианист не заметить такого беспорядка, тем более что развязался правый, а когда жмешь на педаль, хлюпающий ботинок если и не мешает, то, по крайней мере, отвлекает внимание. Руки пианиста опустились и принялись завязывать необыкновенно длинный шнурок. Апсихе улыбнулась и пододвинулась поближе. Как только он закончил и руки поднялись, она быстренько развязала левый ботинок. Стремительно отступив на несколько шагов, Апсихе опять ждала рук. Некоторое время уже казалось, что он начнет играть, не заметив, но через несколько мгновений показались руки, слегка поддернули вверх рукава пиджака и манжет, обнажив светлую кожу, и пианист завязал шнурки, только быстрее и сильнее, чем в первый раз, потом потянул в стороны петли правого шнурка и поднял руки, уже совсем приготовившись играть.

На этот раз была «Рапсодия в блюзовых тонах» Джорджа Гершвина. Апсихе подумала, что чистота этих рук могла бы сыграть и что-нибудь другое, потом махнула рукой и, облокотившись, смотрела на его ноги, все еще сидя под столом. Звук над головой сильно гудел, ударялся о землю, опять летел вверх, ударялся в дно рояля, опять об пол, и опять в дно. Пианист играл сосредоточенно.

Апсихе нравилась «Рапсодия в блюзовых тонах», но в тот день ей хотелось другого. И живость мелодии, не приносящая полного удовлетворения, заставляла ее поговорить с пианистом. Быстро придвинулась к его ногам, осторожно развязала оба шнурка и каждый из них привязала к педальному штоку рояля. Апсихе выбрала в произведении такое место, когда не надо много двигаться, но нужно быть очень внимательным, чтобы пианист не почувствовал скованности и не заметил, что происходит внизу. Потом опять отодвинулась и слушала окончание произведения. Она даже радовалась, что люди сейчас так невнимательны к музыке. Это было на руку и пианисту, который мог чувствовать себя свободно, немного порепетировать, больше поимпровизировать, и Апсихе, на которую никто не смотрел, а потому не мешал говорить с ним. Когда рапсодия подходила к концу, Апсихе разобрал смех. Пианист играл прекрасно но, когда оставалось несколько тактов, сделал ошибку, которую трудно не заметить, однако то ли из-за яркого солнца, то ли из-за хмурых людей, он был настроен игриво и прекрасно загладил ошибку финальными акцентами, изменив тональность и просимулировав модуляцию. Апсихе прыснула. Хотела, чтобы он встал на поклон с обвязанными вокруг фортепьяно шнурками, но эти «внимательные» зрители не могли заметить, что произведение уже заканчивается, что оно вообще было начато и что в зале есть и другие пианисты, кроме тех, что в их группках. Тогда Апсихе засунула пальцы в рот и изо всех сил свистнула во весь последний такт. И стремительно рванула из-под рояля, отползла за стоящую в стороне скульптуру какой-то змеи (а может — чемодана). Пианист на мгновение испугался или растерялся, но сыграл последний такт и уже было наклонялся, чтобы посмотреть, откуда исходил тот звук. Однако, на его удивление, люди, до сих пор стоявшие сами по себе, на свист все как один вытаращили глаза и уставились на пианиста. Кто-то, то ли самый остроумный, то ли самый привлекательный, почему-то крикнул «браво», и грохнули такие аплодисменты, будто только что закончился огромный концерт и сейчас на широкой сцене стоял и улыбался тройной оркестр.

Лицо пианиста засияло, он широко раскрыл до сих пор закрытые от солнца глаза и бодро встал со стула. Апсихе ждала, что случится с привязанными ногами, но шнурки были такие невероятно длинные, что пианист совершенно спокойно встал со стула и, не отходя далеко от инструмента, стал кланяться публике. Апсихе тут же выбралась из-за скульптуры чемодана (а может — облачности или горести) и, все еще не замеченная, подползла к роялю. Принялась тянуть его на себя за заднюю ножку, подальше от пианиста. Рояль был тяжелый, но ей все же удалось его сдвинуть. Если бы собравшиеся все время внимательно наблюдали за пианистом и слышали музыку, они были бы куда более восприимчивы к тому, что происходило на площадке. Они, конечно, сразу заметили бы, как жарко играть пианисту, когда солнце плещет через стеклянный потолок и рядом светит прожектор, заметили бы существо под фортепьяно, конечно, заметили бы, как Апсихе привязывала шнурки пианиста к роялю, конечно, заметили бы, что она засунула пальцы в рот, чтобы свистнуть, а теперь тащила рояль за заднюю ножку, в конце концов непременно заметили бы, что шнурки пианиста на поклонах привязаны к роялю и только потому, что по какой-то причине они невероятно длинные, остается достаточно пространства для шага.

Но в ушах все еще стоял резкий звук, и, пытаясь понять, что и почему происходит вокруг, люди перебегали взглядами и жеманными улыбками от одного к другому, только изредка на бегу приостанавливались у пианиста. Их улыбки в свою очередь рассказывали об удивительном пианисте, казалось, это была наименее сомнительная вещь, которую они могли рассказывать друг другу, пытаясь скрыть растерянность и невовлеченность.

Инструмент был тяжелый, но Апсихе сильная. Уперлась, протащила метра полтора и задумалась в недоумении, как же может так быть, что пианист уже и вперед, к слушателям, шагнул, а шнурков все еще хватает. Апсихе, на мгновение остановившуюся, чтобы отдохнуть, заинтересовало новое обстоятельство: из группы людей в сторону пианиста направлялась маленькая девочка с длинными соломенными волосами в голубом комбинезоне. Она робко шла, обеими руками держа букет гиацинтов. Пианист, казалось, узнал девочку, едва заметив, широко раскрыл руки, улыбнулся и присел. Девочка с соломенными волосами на мгновение приостановилась, будто чего-то опасаясь. А пианист улыбнулся еще шире, еще больше раскинул руки, и девочка пустилась к нему бегом. Когда она была почти у потного лба пианиста, под ноги подвернулся провод прожектора, за который она зацепилась. Лицо пианиста изменилось, и в то мгновение, когда девочка зацепилась и потеряла равновесие, не выпуская из рук цветы, он, не раздумывая, прыгнул к ней. Девочка с соломенными волосами покачнулась, но не упала, только поскользнулась на гладком полу и мягко шлепнулась, особенно не переживая о случившемся. Она спокойно смотрела на пианиста, для которого все закончилось не столь благополучно — в прыжке его остановили не бесконечные шнурки, и он грохнулся, приложившись носом. Не больно, как шут, с которым это вроде бы происходит нечаянно, хотя на самом деле все продумано заранее, а аудитория видит трюк даже не в тысячный раз.

Апсихе, зажав рот, хохотала, в большей степени из-за того, как все это выглядит снизу. Смеясь, проследила глазами, куда ведет провод прожектора, доползла до розетки в стене и вытащила вилку. В помещении, которое с самого утра сквозь стеклянный потолок раскаляло солнце, свет прожектора почти не чувствовался, однако, стоило Апсихе вытащить провод, все поглотила почти сплошная темнота, а с нею повисла абсолютная тишина.

Через несколько секунд сквозь стекло и окна со всей яркостью снова засветило солнце. Люди прикрыли глаза, оборачивались друг на друга, пытались шутить, дрожали от непонимания, как и почему случилось, что картины на стенах висят задником к ним, а сами они оказались не просто в выставочном зале, а по ту сторону живописного холста, когда не люди смотрят на картины, а наоборот — картины на людей.

В помещении не было ни Апсихе, ни пианиста, ни девочки с соломенными волосами, ни рояля. На их месте оказался какой-то коллективный заменитель. В том месте, где еще недавно лежал пианист, валялся на животе самый красивый человек, не обращая ни на кого внимания, потому что любовался саднящими локтями и сломанным носом. Больше всего ему нравились красные капли, капавшие из носа на землю. Он увлеченно мотал головой, чтобы капли создавали на полу рисунок. Напротив самого красивого на земле сидел самый остроумный и ржал как лошадь потому что обеими руками держал два перепутанных шнура, именно шнура, потому что предметы такой длины не могут быть шнурками. В то время самый привлекательный, возможно, впервые остановившийся, больше не носился за всеми подряд, а сам притягивал их, как магнит, хотя еще не стал неотразимым. Он, находясь в середине площадки, где только что стоял рояль, изогнулся таким же образом, как и его клавишный друг. Внизу, под ногами, где раньше тянулись привязанные шнурки, валялся самый мудрый и пытался что-то напевать, засунув в свой немалой величины рот обе руки по локоть.

У Апсихе, которая на больных коленях ползла по узкой улице и удивлялась, как она могла раньше заглядывать в окна, если сейчас до них — даль дальняя, опять сползли тряпки. Она пробовала обмотаться ими снова, но от тряпья мало что осталось. Подумала: пора домой.

Однажды под вечер, когда только что закончился дождь, Апсихе шла в темноте по улице. Шла-шла, пока не увидела усадьбу посредине темного луга. Строение было наполовину таким же, как остальные, наполовину — другим. Приложила палец к губам и после недолгих размышлений повернула в его сторону. Вокруг чувствовалась густая влага, которая по мере приближения к усадьбе становилась все тяжелее и тяжелее. Хотя дождь и прекратился, в воздухе звучал его будто отставший голос.