Армен встряхнулся, посмотрел ей вслед.

— Во всяком случае, — уже отъехав довольно далеко, притормозила и, полуобернувшись, крикнула почтальонша — если хочешь, вечелом встлетимся на танцах! — и, нажимая на педали, рассмеялась…

Армен прибавил шагу. На углу той улицы, где Нижний Китак соединяется с Верхним, навстречу ему двигались две похожие фигуры, показавшиеся ему знакомыми. Когда расстояние сократилось, Армен узнал их: это были глухонемые братья, встретившиеся ему однажды ночью на пустынном вокзале какого-то поселка. Он сидел под стеной, дожидаясь рассвета, когда из темноты появились эти братья. Лица их были в крови. Избитые, они кое-как добрались до вокзала и с глухим стоном опустились на землю. Армен подумал было, что это обычные пьяницы, но немного погодя вслед за ними на вокзале появилась старуха, простоволосая и босая. Путаясь в словах и перемежая их проклятиями, она рассказала, что эти двое — ее квартиранты, оба глухонемые и «сироты с детства». Двенадцать месяцев подряд днем и ночью работали они на строительстве Дворца культуры, но, когда пришло время расплачиваться, руководитель стройки отказался платить и велел другим рабочим поскорее «убрать их с глаз долой», иначе они и сами ничего не получат. Когда братья проявили настойчивость и отказались уходить ни с чем, остальные набросились на них и жестоко избили. «Вы ничем не отличаетесь от животных, мы не собираемся из-за вас лишаться своего заработка…» — сказали им. С помощью старухи Армен умыл и привел их в чувство, в ближайшей речке постирал их одежду, очистив от крови и грязи, а когда усадил братьев рядом с собой и старуха ушла, они взглянули на него и улыбнулись. Потом наступила непроглядная немая ночь, рядом с ним молча сидели двое избитых людей, молчал и он. Было глубокое и кровное родство между ними троими, было исполнено смысла само их присутствие рядом, и он понял, что в этой жизни единственный понятный язык — эта великая немота, навечно живая и для безбрежного ночного неба, и для погруженной во мрак земли, и для безмятежного спящего мира, и для удалившейся старухи, и для него…

Увидев Армена, младший из братьев что-то радостно залопотал, бросился к нему и горячо обнял, что же касается старшего, то он слегка улыбнулся, поправил на спине рюкзак, сдержанно, с достоинством поздоровался и стал смотреть перед собой — зорким и жестким, глубоким и неподвижным взглядом, в котором инстинктивно таилась холодная одинокая тоска. На нем была сетчатая черная сорочка, под которой бугрились могучие мышцы, и от всей его фигуры веяло на зависть здоровой и живучей силой.

— Уезжаете? Что, опять ничего не вышло? — Армен потер большой и указательный пальцы, пытаясь перевести сказанное на язык жестов.

Младший неопределенно повел плечом и, подняв ладонь левой руки, правой с поразительной ловкостью изобразил, будто пишет и тут же стирает что-то, затем, коротко ударив по большому пальцу и вытянув руку, показал то ли на улицу, то ли на Китак, то ли на окружающий мир, горизонт, небо… Армен кивнул головой — дескать, понимаю и, глядя на простодушно-улыбчивое лицо глухонемого, подумал, что его преимущество, пожалуй, в том, что он в точности соответствует своему возрасту, и, растроганный, похлопал его по плечу. Когда они простились, Армен посмотрел им вслед, и его снова восхитила здоровая и гармоничная красота старшего брата. Перейдя улицу и войдя в огромную вечернюю тень ближайшего дерева, Армен со всей остротой почувствовал, что двое глухонемых братьев, кажется, вездесущи и никогда не пропадут в этой жизни.

Пропадет только он…

Большой перекресток представлял собой не отличающуюся четкостью форм площадь, где встречались, с одной стороны, Нижний Китак с Верхним, а с другой — лес со степью. Точкой их пересечения был обширный круг, на котором, судя по всему, планировали разбить цветник, но сейчас там громоздились комья ссохшейся грязи, разбитые бутылки, щепки и прочий мусор. В центре круга на четырех крепких столбах высился громадный щит, точно такой, какой Армен видел по дороге в Китак. Текст был тот же — «Новый закон — в действии», и написан он был теми же волнообразными буквами на таком же синем фоне. Щит как бы держал под контролем все четыре стороны света и одинаково хорошо был виден с любой точки.

Не доходя до перекрестка, в небольшом дворике в глубине улицы, Армен заметил женщину с худым, костистым лицом, длинными волосами и отрешенным взглядом. Она сидела под единственным в этом дворике деревом и покачивала головой. У ее ног на коленках стоял лопоухий малыш трех-четырех лет и просительно заглядывал ей в глаза. Очевидно, он что-то спрашивал, а мать в ответ лишь качала головой. Армену почему-то показалось, что женщина эта со времени Сотворения мира сидит под этим деревом и качает головой. Он подошел и спросил, как ему найти хлебный магазин, но как раз в эту минуту мимо с адским грохотом проехала машина, заглушив его слова. Ничего не понявшая женщина увидела лишь протянутую руку Армена и уставилась на него в недоумении. На миг Армен испытал такое чувство, точно он попрошайка и просит у нее милостыню — кусок хлеба. Он резко повернулся и ушел, в то время как женщина снова приняла ту же позу, продолжая покачивать головой…

Духота накатывала на Армена горячими волнами, затрудняя дыхание. На углу улицы, с которой непосредственно начинался Большой перекресток, перед небольшим строением спиной к нему стояла на ступеньках пожилая тучная женщина и, склонив голову, гремела ключами. Что-то подсказало Армену, что это и есть хлебный магазин, и он побежал. Он достиг ступенек в ту минуту, когда женщина уже вложила ключ в замочную скважину и усердно запирала дверь.

— Не закрывайте, прошу вас, мне нужен хлеб, — сказал он, тяжело дыша, и сердце у него зашлось от царившего здесь сладкого, головокружительного аромата.

— Закрыто, — не глядя, равнодушно бросила в ответ женщина и, повернувшись, положила ключ в карман.

Было что-то необратимое в этом жесте, и Армен встревожился.

— Но ведь я… — начал он дрожащим голосом…

— Никаких «но», — отрубила женщина и стала спускаться, держась за перила.

Растерянным взглядом Армен невольно проследил за тем, как, сотрясаясь всем своим грузным, бесформенным телом, мучительно медленно сходила она по ступеням. Казалось, прошли долгие часы, прежде чем женщина поставила ногу на землю.

— Ты опоздал, — хриплым мужским голосом сказала она и от удовольствия захлопала глазами. — Почему это я должна мучиться из-за тебя? Пока снова открою дверь, войду в магазин, дам тебе хлеба, снова выйду, снова запру дверь… Да за это время я уже полпути пройду… — она окинула его бесцеремонным инквизиторским взглядом и усмехнулась, отчего редкие черные волоски на ее верхней губе задрожали.

Армена обескуражила эта непробиваемая логика.

— В «Мечте» купи, — не слишком любезно подсказала женщина и пошла, передвигая ноги так медленно и тяжело, что со стороны казалось, будто она не идет, а покачивается, стоя на месте.