– Я помню свой долг, – покорно произнесла Колетт. Что она делает? Обратной дороги не существует. Пришлось открыть глаза и опустить руки, но так и не удалось разжать стиснутые пальцы. Граф стоял рядом, глядя на нее сверху вниз. – Чего вы хотите от меня?

– Чтобы вы были моей женой, – обронил он равнодушно, – ничего больше.

– Я ваша жена, и я покорна вам. Свой долг я знаю, – повторила Колетт. – Простите мой страх. Я в недоумении, и оно сослужило мне плохую службу. Я позабыла, что мне надлежит делать.

– Знаете долг, моя дорогая жена? – негромко произнес граф. – Что же…

Он отвернулся, прошел к кровати и откинул покрывало. А затем сделал нечто, чего Колетт никак не ожидала: вытащил из ножен кинжал, сдвинул рукав рубашки и полоснул себя по запястью. Тяжелые, как горошины, капли крови упали на белоснежную простыню. Колетт рванулась вперед, но остановилась: граф уже обмотал запястье вынутым из-за пояса платком и вернул кинжал в ножны.

– Зачем вы это сделали? – прошептала Колетт.

– Сим наш брак перед обществом считается скрепленным, – ответил граф все с тем же пугающим равнодушием, которое, казалось, было ему не свойственно – а оттого слова звучали, словно бряцание кандалов. – Мадам, я знаю долг так же, как и вы. И мой долг рыцаря – ни к чему не принуждать женщину. – Он вышел из-за кровати, придерживая платок на запястье. – А вас я принудил, Колетт. Я знаю, как сильно вы не желали этого брака.

Он видел сцену у церкви и все понял. Колетт опустила голову.

– Простите меня…

– Вам не за что просить прощения. Долг, верно? Когда он скажет вам прийти по доброй воле – тогда мы поговорим снова.

И он ушел.

Стоял жаркий май 1572 года. Слухи о том, что Беарнец вскорости должен жениться на католичке Маргарите Валуа, уже были не только слухами: все знали, что в августе наваррский двор отправится в Париж. Пока что туда отбыла королева Жанна, чтобы участвовать в переговорах и подготовке свадебных торжеств. А в Наварре это обсуждалось в гостиных, во время выездов на охоту и прогулок. И, несомненно, будет обсуждаться сегодня, подумала Колетт.

– Госпожа, – Серафина отошла в сторону, чтобы взглянуть на творение рук своих издалека, – вы можете посмотреть.

Колетт глянула в большое серебряное зеркало, улыбнулась и кивнула: то, что ее служанка делала с ее непослушными волосами, достойно было самой высокой награды. Серафина оказалась настоящим сокровищем: мало того, что она знала, как причесать и одеть знатную даму в том или ином случае, она еще и являлась прекрасной собеседницей. Благодаря ей Колетт гораздо лучше разбиралась в происходящем вокруг, чем полгода назад.

– Спасибо, Серафина. К этому пойдет мое изумрудное колье, не так ли?

– Ваше любимое, госпожа, – согласилась служанка, открывая шкатулку.

Колетт промолчала. Ожерелье, подаренное ей мужем на свадьбу, она действительно надевала чаще, чем остальные украшения. Граф де Грамон оказался вовсе не скуп, и теперь у его жены было столько драгоценностей, что за них можно купить, например, Гасконь. А если к ним присовокупить платья из дорогих тканей (зеленые, голубые, бирюзовые и даже одно алое), то хватит еще на половину Шампани.

Холодные камни в серебряной оправе легли на обнаженную кожу, и ожерелье заискрилось, засияло в падавшем из окна ярком свете. Сегодня предполагался королевский выезд и обед в лесу – несколько необычно, конечно же, однако такие выезды входили у наваррской знати в привычку. Дядя Жан-Луи оказался прав: католики мирно соседствовали с протестантами, а грядущий брак Генриха Наваррского должен был породить череду подражаний. И все же Колетт радовалась про себя, что ей не пришлось вступать в брак с протестантом. Она привыкла к католическим обрядам, и менять их ради чужого человека оказалось бы тяжело.

– Мне оставить вас, госпожа? – спросила Серафина.

– Да, пожалуйста. Ах, еще одно, – Колетт встала, и платье негромко зашуршало. – Как себя чувствует его светлость?

Серафина знала обо всем происходящем в доме.

– Уже немного лучше, и он отправится на прогулку вместе с вами, – тут же сообщила она. – Я видела, как Бодмаэль чистил его костюм сегодня.

– Благодарю тебя.

Служанка ушла, а Колетт, еще немного полюбовавшись на себя в зеркало (зимняя бледность сменилась весенним румянцем, и это радовало), спустилась в маленькую гостиную на втором этаже замка Грамон, где любила оставаться одна. Здесь лежали ее любимые книги и вышивание, к которому она, впрочем, прикасалась нечасто; здесь она вечерами пила молоко с медом, чтобы поскорее заснуть, или горячее вино с травами. Эта комната, с ее светлыми стенами, большими окнами, смотревшими на сад, и камином, украшенным затейливой резьбой, нравилась Колетт даже больше, чем спальня. Гостиная была убежищем – хотя никто и не подумал бы преследовать хозяйку дома здесь. Даже ее муж…