Замок Грамон неподалеку от Памплоны был огромен. Колетт не ожидала, что он окажется таким, когда ехала сюда в декабре прошлого года, на следующий день после своей странной свадьбы. Замок стоял на холме в живописнейшей местности: плодородные поля, глубокие овраги, суровые скалы и прозрачные звенящие речушки – все это принадлежало Ренару. Сама крепость, несомненно, способная выдержать нешуточную осаду, была окружена рвом и защищена двойным кольцом зубчатых стен, за которыми простирался настоящий лабиринт построек. Увидев издалека эту мрачную твердыню, Колетт расстроилась, предполагая, что и внутри ее ждут бесконечно холодные коридоры и высокие потолки, под которыми гуляет ветер. Каково же было ее удивление, когда за стенами, помнившими, наверное, первые Крестовые походы, открылся взору большой и уютный дом. Он выглядел гораздо более новым, чем поместье Сен-Илер, и никакого отношения не имел ни к подъемному мосту, ни к бойницам на зубчатых башнях.

– Удивлены? – усмехнулся граф де Грамон. – Больше тридцати лет назад в замке случился пожар и старые покои почти все уничтожил огонь. К счастью, удалось спасти основные семейные реликвии, а библиотека располагалась в крыле, которое не пострадало… Но мой отец принял решение, что пора забыть о старых нравах. Стены остались, а внутри возвели этот особняк. Словно жемчужину в раковину положили. Правда, обычно жемчуг из раковин достают, но я надеюсь, что эта конкретная жемчужинка останется на месте.

После свадебной ночи Ренар вел себя ровно, ничем не выказывая ни недовольства женой, ни наоборот – радости от ее поведения и поступков. Он привез ее в родовое владение, он велел Серафине познакомить новую хозяйку с тем, как живет замок Грамон, он не делал попыток снова прийти в спальню к супруге ночью и не старался сблизиться с нею днем. Он просто предоставил Колетт самой себе.

Конечно, Ренар ее не игнорировал, – наоборот, все слуги полагали, будто граф нашел себе образцовую жену и даже, пожалуй, счастлив. Только Серафина иногда бросала на Колетт любопытствующие взгляды – ведь ясно было, что никто не навещает графиню по ночам. Но дальше взглядов дело не заходило, и внешне все смотрелось благопристойно. Даже матушка ни о чем не догадывалась.

Они жили, как просто обязаны жить добродетельные супруги: вместе трапезничали, обсуждали дела поместья, выезжали на балы. Делать это получалось не так часто, как, Колетт думала, предстоит жене светского человека. Серафина в ту первую ночь сказала ей правду – увы, но граф де Грамон отличался слабым здоровьем. Временами он не являлся к обеду или ужину, присылая своего доверенного слугу, ловкого бретонца Бодмаэля, чтобы принести извинения графине. Ренар не выходил из спальни день, иногда несколько, и Колетт знала от Серафины (а та – от Бодмаэля), что граф снова слег с головной болью или простудой, которую умудрился подхватить в карете или бог знает где.

Колетт, которая могла похвастаться завидным здоровьем и добросердечностью, конечно, сразу прониклась к мужу жалостью. Однажды она попросила Бодмаэля передать, что если граф пожелает, она придет к нему, однако Ренар ответил вежливым отказом. С тех пор у Колетт случались дни пустоты и свободы, когда граф в очередной раз затворялся в своей спальне с наглухо закрытыми окнами и переживал приступ мигрени. Тогда Колетт занималась домашними делами, изучала разветвленное родовое древо де Грамонов или выезжала верхом: сразу по приезде в замок Ренар подарил ей резвую гнедую кобылку. Управление поместьем требовало немало времени, и иногда Колетт не замечала, как пролетают дни. А потом Ренар вновь спускался к завтраку, бросал несколько спокойных фраз, и все шло дальше.

В феврале он уехал на две недели, отговорившись делами, и возвратился, ничего не объясняя; а вскорости Колетт получила письмо от матушки, рассказывавшей о визите графа в Сен-Илер. Ренар выделил приличную сумму на восстановление и содержание дома и оставшихся земель, назначил содержание Элеоноре и вел себя чрезвычайно любезно. Матушка выражала свое удовольствие от того, что брак оказался столь удачен. Прочтя письмо, Колетт за ужином поблагодарила мужа и получила в ответ равнодушное:

– Это теперь и мои владения тоже, поскольку они – ваше наследство, моя дорогая. Я хорошо забочусь о том, что мне принадлежит.

Колетт тоже ему принадлежала.

Он покупал ей драгоценности и платья, привез откуда-то роскошный плащ на горностаевом меху и велел сапожнику из По, обслуживавшему саму королеву Жанну, сделать для Колетт несколько пар изумительных туфель, расшитых золотыми нитями. Он не скупился на комплименты и непременно при встрече говорил жене, как превосходно она выглядит. Он был вежлив и предупредителен, ни разу не задел ее шуткой, которые отпускал по поводу других, ни разу не позволил себе усомниться в ее способностях хозяйки и управительницы дома, и даже ни разу не спорил с ее решениями. Когда Колетт подумывала нанять нового садовника, чтобы он перепланировал нынешний сад, изрядно, надо признать, заброшенный, и спросила на то разрешения у графа, ответом ей было:

– Дорогая, мой дом – ваш дом. Я не из тех, кто привязывается к традициям. Делайте здесь все, что сочтете нужным.

Конечно, Колетт не посчитала возможным все менять, тем более что хозяйство у графа заведено было превосходно – только вот о саде позабыли. Весной там высадили розы, которые чудесно расцвели к маю, и молодые кусты шиповника. И даже нежные крокусы просунули лепестки сквозь слой опавшей листвы; граф посмотрел на все это и сказал, что сад превосходен. Он не скупился на похвалы, только Колетт не знала, идут ли они от чистого сердца.