Но я не могу сосредоточиться. Одна из двух ламп на крыльце не горит, и от асимметрии у меня крутит живот.

— Лампочки, — говорю я, повернувшись к папе, вонзая ногти в черные выношенные штаны.

— Лампочки? — Он качает головой. — Что с тобой такое, Ло? Скажи мне, чего ты добиваешься, — он просто орет. — А если не скажешь, я сделаю все, что нужно, чтобы это выяснить. — Он буквально вырывает ключ из замка зажигания, выскакивает из машины. Я иду за ним, близко, чувствую себя ужасно, я не в себе, паника жжет меня, как кислота, как отрава.

— Пожалуйста, папа, — я пытаюсь говорить тихо, спокойно, но паника рвется наружу. — Мне нужна лампочка.

Он не поворачивается и не отвечает. Я подбегаю к парадной двери, когда он отпирает ее, и, тук тук тук, ку-ку, как можно быстрее, проскальзываю в дом следом за ним. Он бросает пиджак на кухонный стул и чуть ли не бегом поднимается по лестнице. И тут я осознаю — я уже роюсь в кладовой, ищу лампочку, — что он не остановится на втором этаже, где находится его спальня. Он собирается подняться выше. Он собирается подняться на чердак.

В мою комнату.

Перегоревшая лампочка не дает покоя, но я выбрасываю ее из головы и мчусь наверх. Все звуки вдруг становятся очень громкими: мои ноги, грохочущие на ступенях, мое сердце, бухающее в груди, кровь, шумящая в ушах.

Его спина — черная громадина, солнечное затмение в дверном проеме моей комнаты.

— Уходи, папа! — кричу я. — Это моя комната. Моя!

Я пытаюсь его оттолкнуть, но он стоит как скала. Не сдвигается с места. Он даже не отмахивается от меня, просто стоит, его рот чуть приоткрылся, таращится.

— Святая матерь Божья. Господи, — наконец шепчет он, шумно сглатывает слюну, оглядывается. — Зачем все это дерьмо? — Голос на грани истерики, он проводит рукой по редеющим волосам. — Что ты сюда натащила? — Я даже не могу войти в свою чертову комнату. Он трет лицо руками. Широко раскрытые глаза полны ужаса. — Это… это болезнь. Такое может сделать только тяжело больной человек — завалить свою комнату кучами и кучами мусора. — Слюна летит с его губ, теперь он быстро моргает. — Не могу поверить… как же мы этого… Господи. Господи!

— Господи, — шепчу я еще раз, до трех. Все тело горит, я в ярости от его слов. Он освобождает дверной проем и начинает пинать все, что стоит на полу. Пинает набивных кукол, у двух разбивает фарфоровые лица. Я кричу и прыгаю на него.

Он отшвыривает меня, складывает руки на груди. Продолжает качать головой, голос — испуганно-монотонный.

— Мы это поправим. Сейчас мы это поправим. — Он выскакивает из комнаты и возвращается тридцать секунд спустя. Я все еще обнимаю кукол. Теперь у него в руках огромный черный мешок для мусора.

— Нет, папа, нет! — Я рыдаю, когда он набрасывается на мои вещи, пинает ногами, срывает со стен, выбрасывает. Антикварные бронзовые настенные часы. Миннесота. Балтимор. Цинциннати. Все. Внезапно они разбиты, стерты в пыль, превращены в мусор. Мое сердце рвется из грудной клетки, запрыгивает в горло — и застревает там, перекрыв поступление воздуха. Я чувствую, что задохнусь, здесь и сейчас. Прямо здесь и сейчас.

— Остановись, — молю я его, пытаясь отнять мою «Смит Корону», мою «Оливетти». Он сбрасывает их со стола, клавиши вываливаются, механизмы ломаются. Он все сбрасывает в черный зев мешка, хватая с пола пальцами, этими ужасными пальцами.

— Газеты? Господи, Ло? Почему ты держишь здесь все это дерьмо? — Он складывает газеты, засовывает в мешок. Я сберегала их после смерти Орена, чтобы сохранить все, что он не увидел, свидетельства всех дней, которые прошли без него. На случай, если он вернется. Он бы захотел узнать, захотел увидеть. — И старые сигареты? Наполовину выкуренные… Боже. Столько мусора… ты могла подцепить какую-нибудь болезнь!

Раскидывая ногами вещи, он идет к моим вымпелам, сбрасывает их на пол. Все мое тело — крик. Меня рвет изнутри. Но я не могу сдвинуться с места. Как случается с людьми, на глазах которых происходит природная катастрофа. Они совершенно беспомощны, а дома, жизни, люди, все уничтожается безжалостной силой.

Ящики: он открывает их, вытрясает содержимое, и бумажки, и журнальные вырезки, и коллекции высушенных листьев, которые я начала собирать этой весной. Швыряет в мешок вместе со всем остальным.

Я могу только плакать: «Папа. Пожалуйста. Перестань. Пожалуйста, остановись. Пожалуйста, остановись».

Но он — ураган. Слепой. Голодный.

Он захлопывает ящик с такой силой, что стол ударяется в стену, и с обоих полок валится все, что на них стояло, с грохотом разбивается об пол. Двенадцать стеклянных лошадок, три лиможские шкатулки, формой напоминающие шляпу-цилиндр, три серебряных черепа, которые я нашла в каком-то занюханном магазинчике Детройта.