— Нет, — отвечаю я очень уж быстро. — Не звоните в полицию. Пожалуйста. Я просто… мне надо позвонить.

Джо приседает, тянется под стойку. Когда встает, у него в руках старый телефонный аппарат с диском. Он осторожно ставит его на конец стойки.

— Валяй, — отходит, берет наполовину опустевшую бутылку «Кентукки джентльмен», наполняет стаканы обоих посетителей.

Я вставляю пальцы в дырочки с цифрами, кручу диск, снова и снова. Жду, затаив дыхание.

Щелчок.

— Алло? — голос отца.

— Мама? — мой голос летит по проводам.

— Ло? — очень резко. Он откашливается. — Пенелопа… что такое? Ты где?

Я прикладываю ладонь к микрофону, стараясь заглушить скрип вращающихся стульев и позвякивание стаканов, которое слышится, когда их ставят на стойку. Вдруг он разозлится, если я ему скажу, и откажется приехать?

— Я заблудилась. Воспользовалась телефоном в баре, — горло сжимается. — Ты сможешь приехать за мной?

Я представляю себе вздувшуюся, пульсирующую вену на его лбу.

— Где ты, Ло?

Я закрываю микрофон рукой, поворачиваюсь к Джо, который смотрит на маленький телевизор, подвешенный в углу. Понедельник, вечер футбола. Кливленд против Чикаго.

— Какой адрес?

— Хайес-стрит, дом сто шесть, — отвечает Джо, не отрывая глаз от экрана.

Я шепчу адрес в трубку, и папа матерится.

— Уже еду.

Щелк.

Бар плохо освещен, рождественская гирлянда, половина лампочек которой перегорели, висит над рядами бутылок со спиртным. Я сижу на вращающемся стуле у стойки и считаю круги, оставленные стаканами: двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, пятнадцать с поло…

Дверь в другом конце зала открывается, входит мужчина с длинными волосами, сутулый, с метлой в руках. Что-то насвистывая — слуха у него точно нет, — начинает подметать пол, сгребая в кучку бумажные салфетки, шелуху орешков и прочий мусор, валяющийся на полу. Я начинаю считать снова. Девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Джо отрывается от телевизора, чтобы накричать на него.

— Господи, Пол, прекрати это, а?

— Эй, Джой. — Мужчина не говорит, а квакает, чисто лягушка. — Поставь какую-нибудь музыку, тогда мне не придется музицировать самому.

Джо смеется, кладет костлявые локти на стойку. Его футболка «Элис ин чейнс» провисает, так что ребра больше не видны.

— Когда я слышу твой свист, я думаю о том, а не нанять ли снова Птицу.

У меня замирает сердце. Я крепко хватаюсь за край стойки.

— Вы знаете Птицу?

— Да, конечно, — отвечает Джо, качая головой. — Раньше он здесь прибирался, чтобы немного подработать. Этот парнишка свистел, как долбаный соловей.

Остальные мужчины согласно кивают.

Я соскальзываю со стула. Тело обмякает, ноги ватные. Флинт свистеть не умеет. Я доподлинно это знаю. Нет у него свистового гена. Он сам сказал мне об этом при нашей первой встрече. Мы еще над этим посмеялись. Миллионы пальцев сжимают мне горло, но я все-таки выдавливаю из себя:

— Вы… вы знаете, где я могу его найти?

Джо хрустит пальцами. Они с Полом переглядываются.

Он качает головой, чуть улыбается.

— А что… ты от него забеременела? Или он должен тебе денег? Я шучу, он был хорошим парнем.

— Был? — спрашиваю я.

Джой пожимает плечами.

— Он уже пару лет как перестал здесь появляться.

— Мне просто нужно кое-что у него спросить. Вот и все. Я меня есть… кое-что его. — И это правда, в каком-то смысле. У меня теперь есть Сапфир. Она постоянно плавает вокруг меня.

Джо пожимает плечами.

— Может, мы говорим о разных людях? Высокий парень? Черные волосы примерно такой длины? — Он подносит руку к середине уха. — Родинка по центру лба?

Ноги совсем меня не держат. Приметы… Рост. Волосы. Он мог свистеть, как птица, и всегда ненавидел родинку по центру лба. Поэтому и ходил в бейсболке, чтобы прикрывать ее. Практически каждый день.

Все во мне опускается, рвется, проваливается сквозь землю, в кипящее, вращающееся ядро.

Мой брат. Орен.

Птица.

— Ты его знаешь? — спрашивает Джо.

Я медленно киваю, меня качает в тусклом потолочном свете. Он наклоняется, снова достает что-то из-под стойки.

— Вот, возьми, — он бросает мне синюю бейсболку с белой буквой «Д». — Она тут лежит целую вечность.

Бейсболка «Детройтских тигров» — любимая бейсболка Орена, которую он носил чуть ли не каждый день, — в моих руках. Главный экспонат его коллекции. Мое горло, кажется, разрубают надвое; странный сдавленный хрип вырывается из него.