— Деточка моя! Ты знаешь, что главное для мужчины? НЕ ПРИЗНАВАТЬСЯ! Будут тянуть за ноги из постели — кричи, что это не ты! Женщина всегда верит в то, во что ей хочется верить. И моя жена поверит, вот увидишь.

Он оказался прав. Несколько дней ушло на убеждение (убеждать он умел!), и жена сделала вид, что попала в разговор кого-то другого, с теми же интонациями, тоже солиста Большого театра, у которого в этот день тоже была премьера.

Ну, бывают совпадения, что поделаешь. Москва ведь большой город.

Для многих женщин чувство собственного достоинства превыше бытовой зависимости и статуса замужней. Гордость — это чувство, которое или есть, или отсутствует. Его нельзя привить или затоптать.

Не сужу тех женщин, которые терпят изменников или тиранов ради каких-то своих целей. Но всегда с уважением отношусь к тем. для кого чувство собственного достоинства превыше всего.

Жена Александра ушла от него вскоре после рождения ребенка. И. слава богу, не я была той последней каплей, которая заставила ее решиться на этот тяжелый шаг. Ведь я уверена, что она любила его, не любить его было просто невозможно.

Летом после окончания первого курса и сессии я решила прослушаться в Московском музыкальном театре.

Пришла к главному режиссеру и спела. И меня сразу взяли. И с ходу ввели в основной состав. Спектакли в этом театре были песенно-танцевальные. То есть все артисты и пели и танцевали одновременно, причем танцевали очень хорошо.

В двадцать один год я встала к балетному станку.

Ооо, эти ощущения не передать словами!

Балет я любила, но балериной быть, как многие девочки, никогда не мечтала. Всю жизнь занималась только музыкой и понятия не имела, что такое балетный станок.

А это, ребята, ад.

Когда ты уже все умеешь, когда твои кости и мышцы приучены к ежедневным упражнениям с детства — тогда другое дело. Станок доставляет тебе мучительное удовольствие. Тянуться — это кайф! Но не тогда, когда твой скелет уже сформировался, осанка далека от идеальной, а ноги не умеют держать коленки.

Встать впервые к станку на тридцатом десятке было героизмом с моей стороны. И я рыдала как белуга после каждого занятия.

Наш балетмейстер, страдающий язвой желудка немолодой мужчина, гонял нас беспощадно. И по-другому в театре быть не может. Никто не станет тебя жалеть, входить в твое положение и поощрять халтуру. На сцене ведь все видно — каждая расхлябанная коленка, сутулая спина или неточность в движениях.

Семь потов сходило, когда я в двадцатый раз пыталась правильно сесть в demi-plie не хуже, чем остальные артисты. Выворотность у меня была от природы, но на этом, пожалуй, и все.

— Не заваливайся на мизинец, не опирайся на большой палец, приседай медленно, еще медленней, пятки плотно к полу! И за колешками следи, я говорю, следи за коленями, они у тебя вперед идут, а должны параллельно носкам ступни! Откуда вас таких понабрали? Наказание мне! — злился балетмейстер и тер рукой язву.

Я старалась быть не хуже, чем уже подготовленные девушки и парни. Конечно, я ориентировалась на вокальную группу, ведь была еще и балетная. Те. понятно, профессионалы из балетных училищ.

Но вокалисты тоже пахали не меньше, нагрузка у всех была огромная. Некоторые артистки во время репетиций падали в обморок без сил, их быстро уносили, и репетиция продолжалась. Стиль работы был жесткий, конкретный и беспощадный. Никто никого не жалел во имя достижения успеха.

На спектаклях со зрителями все было по-другому: все улыбались, поклоны с руками-цепочками, поцелуи-слезы и атмосфера единого дружного коллектива.

Я сразу просекла, что, несмотря на ввод в основной состав, спеть свою сольную партию мне удастся не скоро. Только когда заболеют или уйдут из театра как минимум два старожила из основного состава. Но даже второй солистке на моей памяти ни разу не удалось спеть. Первая и с температурой под тридцать девять выходила на сцену. Заменить ее можно было только после внезапной кончины или по старости.

И все же мне удалось спеть в нескольких спектаклях пусть и не главные партии, но вполне солидные, с фамилией в программке.

Этих достижений мне было мало.

Я устроилась работать еще и в театр-студию.

Если в музыкальном театре пели-танцевали, то в театре-студии работали в основном профессиональные актеры, выпускники театральных училищ и ГИТИСа. Мне очень хотелось, чтобы Александр увидел, сколько многогранных талантов у его девушки. И поет, и танцует, и играет драматические роли. В его голосе по-прежнему звучало снисхождение, когда он спрашивал о моих успехах в училище и в театрах. Но он был слишком зациклен на себе, чтобы хоть раз посетить эти спектакли.