Размышляя так, Николай Константинович в то же время понимал, что неопределенные, расплывчатые ответы могут в конце концов обратиться против него самого. Портить же отношения с секретарем обкома он, естественно, не хотел ни при каких условиях.

— Борис Васильевич! — сказал он с предельной искренностью. — Вас, видимо, не удовлетворяют мои ответы. Но вопрос был поставлен в столь общей форме…

— Согласен, — охотно откликнулся Комаров. — Неясность в постановке вопроса обычно отражает неясность мысли. Или нежелание высказать ее ясно. — Он чуть сощурил глаза, потер подбородок и добавил: — Ведь можно сделать и такой вывод, да?

«Хитер», — подумал Кудрявцев, но протестующе приподнял руку.

— Что ж, — продолжал Комаров, — видимо, я должен был сразу взять быка за рога.

Он раскрыл лежавшую на столе папку и протянул ее Кудрявцеву.

— Некоторое время назад эта статья была напечатана в одной многотиражке. Пожалуйста, прочтите.

В папке лежали листки белой бумаги с наклеенными на них газетными столбцами. Над первым столбцом был заголовок: «Быть честным — всегда и во всем».

Кудрявцев начал читать. В статье речь шла о том, что члены одной из бригад коммунистического труда на Энергострое согласились взять незаконно выписанные им деньги. У бригады был простой по вине администрации. Не желая ссориться с рабочими и утруждать себя временным переводом бригады на другую работу, администрация выписала ей деньги за полный рабочий день.

«Ну и что? — подумал Кудрявцев. — Незаконное, но вполне обычное дело. Не настолько вопиющее, чтобы им занимался секретарь обкома…»

Он стал читать дальше. Автор в резких выражениях осуждал не только администрацию, но и членов бригады. Корысть, желание получить незаконные деньги оказались для них сильнее, чем взятые на себя коммунистические обязательства. Далее следовали рассуждения о том, что на Энергострое вообще гонятся за цифрами, больше заботятся о «фасаде», чем о существе дела…

«Неужели Комаров вызвал меня только из-за этой заметки? — подумал Кудрявцев. — Чепуха!»

Теперь он был окончательно убежден, что все дело в Волобуеве и его предстоящем докладе на бюро обкома. Комаров просто подбирает «ключ» к начальнику строительства. Заметка в газете — не больше чем повод. При иных обстоятельствах Комаров, разумеется, никогда не обратил бы на нее внимания. По своему собственному опыту Кудрявцев отлично знал, что сотни писем и заметок могут не привлечь к себе никакого внимания до тех пор, пока не возникнет соответствующая ситуация. А когда она возникает, любое, самое пустяковое письмо может стать поводом для далеко идущих выводов, для назначения комиссии, для немедленного выезда инструкторов — словом, для создания «дела». Усмехнувшись про себя, Кудрявцев читал уже просто из вежливости — ему все было ясно.

«…нет, коммунисту противопоказаны ложь, корысть, обман. Он должен быть честным перед партией, перед своими товарищами, перед собственной совестью…»

Вдруг словно кто-то сжал Кудрявцеву сердце. Кровь бросилась ему в лицо. В конце газетного столбца он увидел подпись: «В. Харламов».

— Возмутительно, не правда ли? — откуда-то издалека услышал он голос Комарова.

Боль, растерянность, обида — видимо, все это было написано на лице Николая Костантиновича, потому что Комаров поспешно сказал:

— Я вижу, вас взволновала эта заметка.

— Нет, нет! — бросая папку на стол, неожиданно воскликнул Кудрявцев.

— Не понимаю, — с недоумением сказал Комаров.

— Нет! — снова крикнул Кудрявцев. Усилием воли он справился с собой и сказал, уже более спокойным, но все еще прерывающимся голосом:

— Я… совсем о другом… Просто я… знаю этого человека…

— Харламова? — удивленно переспросил Комаров. — Вам приходилось с ним встречаться? Любопытно! Тогда, очевидно, вы можете подробнее рассказать о нем?

— Это… негодяй! — вырвалось у Кудрявцева.

— Вот как? — с удивлением произнес Комаров. — Странно. Может быть, вы ошибаетесь? Путаете с кем-нибудь?

— Если бы я ошибался!.. — с болью воскликнул Кудрявцев.

То, что мучило его последнее время, снова заполнило душу, заслонило все остальное.

— Этот человек — преступник, — продолжал он. — Его осудили за то, что он незаконно сел за руль, сшиб человека и не оказал ему помощи.

— Очень странно! — задумчиво повторил Комаров. — То, что вы сказали, и эта статья… разумеется, у меня нет основания сомневаться в ваших словах. Кто же этот Харламов?

— Монтер, — ответил Кудрявцев. — Взял руль у шофера. Из озорства.

— Все это печально, — сказал Комаров, — когда я читал статью Харламова, мне было очень горько еще раз убедиться, что показуха проникла даже в такое святое дело, как движение за коммунистический труд. Но в то же время было радостно сознавать, что есть люди, которые даже в ущерб своим материальным интересам восстают против очковтирательства. Оказывается, я ошибся. Послушайте, Николай Константинович, откуда у вас все эти сведения о Харламове? Вы его лично знали?