— Где русский?

Кирсанов спал рядом со мной. Я осторожно разбудил его. Боец снова чиркнул спичкой и посмотрел на него с улыбкой:

— Господин капитан! Я — Алеша… Алеша Ермаков… Узнали?

Глаза Кирсанова округлились от удивления. Поднявшись, он обнял бойца.

— Алеша, ты ли это?

Алеша передал капитану спички и ключ:

— Быстрее выходите… Но по одному… Будьте осторожны! — тихо проговорил он и, выходя, закрыл за собой дверь.

Мы были поражены. Признаться, я не сразу решился двинуться с места. Что, если это провокация? Если пас попросту решили расстрелять «при попытке к бегству»? Но подумал: кому нужна такая хитрость? И можно ли поручиться, что пуля, выпущенная ночью, наверняка достигнет цели? Впрочем, на размышления не оставалось времени. Кирсанов уже был готов. Остальные тоже поспешно одевались. Я накинул шубу, бросил на плечи хурджин. Снова открылась дверь. Алеша приволок в дом второго часового, связанного по рукам и по ногам и с кляпом во рту, швырнул его в угол и, протянув Кирсанову одну из двух прихваченных с собой винтовок, сказал:

— Пошли!

Ступая по-кошачьи тихо, мы цепочкой вышли из дома. Снег перестал идти, стоял сильный предрассветный мороз. Как ни старались мы шагать тихо, все-таки мерзлый снег громко хрустел под нашими ногами. Подошли к коновязи, выбрали по лошади для каждого. Отвязали и остальных лошадей, завернули поводья им на шеи.

Можно было подумать, что в этих низеньких, прикрытых снегом домиках нет никого живого. Ни огонька, ни шороха. Даже собаки, эти чуткие ночные сторожа, молчали: видно, и они попрятались где потеплее. Никто, кроме нас, не нарушал спокойствия ночи. Через несколько минут мы благополучно выбрались из селения. Семеро всадников помчались к Амударье.

Не стану затруднять себя рассказом о том, сколько страданий испытали мы за эти два дня. Событий произошло больше, чем можно рассказать, а мучений вынесено столько, что нет сил описать их… Я лежу не вставая уже четвертый день. До сих пор не могу прийти в себя. Все тело точно онемело. В голове гудит. Едва сделаю шаг, голова кружится, и я буквально валюсь с ног: левая нога приморожена, кожа слезла и вся ступня — одна сплошная рана. Чего доброго, отморозил и нос: он прямо как деревянный. Многое мне довелось испытать в жизни, но такой физической боли я еще никогда не испытывал. А вокруг никого, кто бы мог помочь тебе. Только тупые, невежественные люди; они глядят на нас, слушают наши жалобы, и все… Чего можно ждать от них?

Со мной еще ничего. Вот Артуру совсем было плохо. Левую ногу он отморозил начисто, пальцы, вся ступня распухли и посинели, как кочан гнилой капусты.

Ричард отделался легче, но боли в боку опять возобновились. Аппендицит в наших условиях мог повлечь тяжелые последствия. Я старался успокоить Ричарда, но в душе опасался самого худшего.

Крепче всех оказался Кирсанов. С виду худой, хилый, он проявил исключительную выносливость. А ведь ему пришлось даже тяжелее нашего. Но он ни на что не жаловался и в любую минуту готов был сесть на коня.

Один из двух наших новых спутников, как выяснилось, был каракалпак, другой — хивинец. Как только мы перешли реку, они распрощались с нами, так что по-настоящему мы не успели и поговорить.

Одно меня утешало: мои ноги и руки были свободны от большевистских цепей, дальнейшая дорога была открыта. Мы теперь находились на западном берегу Амударьи, на земле Хивы. Этой страной правили наши люди, кандалы и цепи в этом краю были уделом большевиков. А остановились мы в доме человека, который как огня боялся страшной угрозы, маячившей по ту сторону реки — в доме Мерген-бая. Он еще не знал, кто я. И все же принял нас радушно, освободил для меня одну из своих кибиток. Хорошо, удобно разместил и моих товарищей. Пригласил табиба, сделал все, чтобы облегчить наше тяжелое состояние.

А дни проходили по-прежнему неторопливо. Они не считались ни с твоими мечтаниями, ни с твоими замыслами. Они шли размеренной чередой, подчиняясь лишь своим законам и правилам. Из Бухары я выехал, решив во что бы то ни стало достичь Асхабада к концу ноября. А вот уже и первые недели декабря. Как еще после этого строить какие-то планы?

Ричард поспешно вбежал в дом и, не переводя дыхания, объявил:

— Таксыр! Абдулле очень плохо. Нога болит все сильнее. Табиб говорит: «Если мы сейчас не отрежем ногу, он больше дня не проживет».

— Что-о? — Словно гвоздь вонзился мне в бок. — Отрезать?

— Да.

— А кто собирается резать?

— Он сам… Говорят, лучшего табиба нет во всей округе!

Пришел Кирсанов. Я обратился к нему:

— Если мы отправим Абдуллу в Хиву, разве там не найдется врача?

— Врач-то найдется, но Абдулла до Хивы не доедет. Состояние его очень тяжелое. Если хотите, чтобы он остался жив, безоговорочно принимайте предложение табиба. Потом будет поздно.

— А что говорит сам Абдулла?

— Говорит: «Не дам резать ногу, даже если мне грозит смерть».

Я пошел к Артуру. Он метался от нестерпимой боли. Увидев меня, горько зарыдал. Казалось, в душе он укорял меня: «Ты во всем виноват. Это ты заставил нас страдать». Может быть, он прав? Если б я не пошел па риск, он не оказался бы теперь в таком положении. Не так ли? Но кто же тогда повинен в моих страданиях?

Я присел рядом с Артуром и заговорил почти умоляюще:

— Не горячись, Абдулла. Положение серьезное. Болезнь быстро прогрессирует. Гангрена уже подходит к колену. Пока еще есть время — пусть режут.