Ричард тоже выглядел неважно. Правда, он все время был на ногах, то навещал меня, то бежал к Артуру. Но и его, видимо, сильно угнетал неудачный конец нашего путешествия и теперешнее наше жалкое прозябание взаперти, без свежего воздуха, без движения. То и дело спрашивал, когда же мы отправимся в дорогу. И вот желанный день настал. Решено было выступить в путь и с рассветом покинуть гостеприимный дом Мерген-бая.

Бай действительно оказался хорошим человеком. Служил нам от всего сердца. Не жалел для нас ничего и ни разу, даже намеком, не высказал своего неудовольствия нашим присутствием. Поначалу меня удивила такая гуманность. Вернее сказать, зародила во мне подозрение. Может быть, ему известно, кто я? Может быть, Кирсанов проговорился ему о чем-нибудь? Но сомневаться не стоило. Причина радушия бая крылась в ином. В первый же день по приезде я объявил ему, что сам я родом из Аравин, что живу в Мекке. И, оказалось, бай тоже собирался совершить паломничество в Мекку. Он то и дело заговаривал об этом, расспрашивая о пути, каким надо следовать, о порядках и обычаях в тех местах, спрашивал, как найти меня, если он приедет туда.

Мы беседовали о многом. Я, заводя разговор издалека, старался разузнать у него о положении в Хиве, о том, как ведут себя Сеид-Абдулла и Джунаид-хан. Бай сообщил мне много интересного. За последние дни мы особенно сблизились. Бай начал раскрывать мне свою душу, жаловался на Джунаид-хана, говорил о его злобе и свирепости.

— Говорят, англичане перешли границу и уже находятся возле Мерва. Может быть, они придут и в Хиву? Может быть, тогда положение улучшится? — спросил я.

Бай недоверчиво покачал головой:

— Как знать! Толкуют, и Джунаид-хана тоже подстрекают англичане. В народе говорят: «Пес, имеющий защитника, побеждает волка». Как бы с приходом англичан он не стал еще кровожаднее!..

А совсем недавно бай открыл мне одну свою тайну.

Один из именитых туркменских ханов — Тачмамед-хан — прислал к нему человека, предложил выступить сообща против Джунаид-хана и положить конец его тирании. Посланный вскользь упомянул о том, что Тачмамед-хана поддержат и большевики в Турткуле.

Рассказ Мерген-бая весьма заинтересовал меня. Нам было известно, что такие аксакалы туркмен, как Тачмамед-хан, Молла-ораз, Шаммыкель, настроены против Джунаида. Но они, конечно, знают, что это мощный противник, располагающий нашей поддержкой. Поэтому и сами ищут силу, которая сможет их поддержать. Посылали людей в Турткуль, пробовали договориться с узбекскими баями и ханами. Это угрожало нашей позиции в Хиве. Если не принять мер, Джунаид-хан рискует попасть в западню.

Я спросил Мерген-бая, что он ответил посланному Тачмамед-хана. Бай сказал, что предпочитает оставаться в стороне от распрей местных властителей, что ни одному из них не намерен протянуть руку. Я решил высказаться откровенно. К этому времени из Хивы возвратился Кирсанов (я направил его туда, приказав ознакомиться с положением в Хиве, в частности узнать, что думает народ о Джунаид-хане и Сеид-Абдулле). Он хорошо поработал там, рассказал весьма любопытные вещи и о Тачма-мед-хане.

Теперь я предложил Кирсанову встретиться наедине с Мерген-баем и осторожно намекнуть ему, кто я такой на самом деле. Узнав правду, бай опешил. Он пришел ко мне с растерянным видом, словно пойманный на месте преступления, и начал жалобно извиняться:

— Простите меня, господин полковник! Я безмозглый глупец. Простите… Знаю, что совершил глупость. Простите меня на первый случай!

Я не стал успокаивать бая, напротив, постарался еще припугнуть его:

— Вы, Мерген-бай, напрасно черните себя. Вы отнюдь не глупец. Нет, вы очень умный человек! Я внимательно слушал ваши рассказы, всесторонне взвесил все, что вы говорили, все ваши соображения. Вы — человек прозорливый… Но не забывайте одного: умом можно победить только глупца. А вы, надеясь на свой ум, обращаетесь одинаково со всеми, кто попадется вам навстречу.

— Нет, нет, господин полковник, — возразил бай прерывающимся голосом. — Аллах свидетель, поверьте, у меня не было такого умысла. Я вообще не вмешиваюсь в чужие распри.

— Но придется вмешаться! — перебил я еще более строго. — Идет борьба с мятежниками, с разбойниками без роду, без племени. А вы зарылись в своей норе и хотите уберечь шкуру. Допустим, вы не вмешались в споры властителей. А если завтра сюда нагрянут большевики? Что вы тогда станете делать? Или вы думаете, они погладят вас по головке?

— Что вы… Я очень хорошо понимаю, что добра от них не будет!

— Тогда в чем же дело? — Я строго посмотрел в испуганные глаза бая. — На кого вы надеетесь? От кого ждете покровительства?

Бай промолчал, опустил голову. Я допил остаток чая из пиалы и, не смягчая тона, продолжал:

— Вот вы говорите, Джунаид-хан жаждет крови. Но скажите мне: найдется ли сейчас другой человек, который лучше его смог бы управлять народом? Если есть, назовите имя… Не бойтесь! Быть может, вы способны на это?

Бай, сжавшись в комок, слабо проговорил:

— Простите меня, господин полковник. Я поступлю так, как вы посоветуете.

Я объявил баю, что задумал: предложил ему на следующий день поехать к Тачмамед-хану, встретиться с ним наедине, прощупать его и завоевать его доверие. При этом заранее предупредил бая, что если он, вняв наветам шайтана, собьется с праведного пути, то ему не поздоровится.

Он покорно склонил голову.

И вот мы снова в дороге. Мерген-бай проводил нас вплоть до колодца Аджан, а оттуда отправился прямо в кош [74] Тачмамед-хана. На прощанье я постарался успокоить его, поблагодарил за помощь, оказанную в тяжелое для нас время. Обещал всяческое содействие в случае, если он надумает посетить Мекку и Медину. Мне показалось, что мы поняли друг друга. Бай вознамерился к весне непременно прибыть в Асхабад.