Матиас, отклонившийся от своего пути, чтобы подойти к берегу, вновь вернулся на сторону домов. Он опять перешел поперек набережную, направляясь к магазинчику на углу площади – этакой кустарно-ремесленной лавочке галантерейно-скобяных товаров – и проник в темное отверстие, которое находилось между ней и мясной лавкой.

Дверь, оказавшаяся приоткрытой, бесшумно закрылась сама собой, едва он отпустил ее. Войдя с яркого солнца, он перестал что-либо различать. Он видел витрину скобяной лавки (причем обращенную не к нему, а, наоборот, от него). Слева он заметил железную эмалированную шумовку – круглую, с длинной ручкой, – точную копию той, что торчала из песка, такого же синего цвета, которая была лишь немногим новей. Присмотревшись, он обнаружил, что у нее был отколот довольно большой кусок эмали, на месте которого виднелась черная отметина в форме веера, обрамленная концентрическими линиями, постепенно светлеющими к краю. Справа дюжина маленьких – совершенно одинаковых – ножичков, которые, как и его часы, были закреплены на картонке; располагаясь по кругу, остриями они указывали на очень мелкий рисунок, должно быть, изображавший печать производителя. Тупая сторона их лезвий, длиной примерно сантиметров десять, была широкая, зато другая – очень острая и гораздо тоньше, чем у обычных ножей; они напоминали скорее кинжалы с треугольным сечением и единственным, тонко отточенным, острым ребром. Матиас не припоминал, чтобы ему доводилось видеть подобные инструменты раньше; наверное, ими пользовались рыбаки для каких-либо особых работ по разделке туш – работ весьма повседневных, раз точное предназначение этих ножей нигде не указывалось. Картонку украшала лишь красная кайма, на самом верху – клеймо с надписью заглавными буквами «Товары первой необходимости», а в центре колеса, спицами которого служили сами ножи, – товарная марка. На ней было нарисовано дерево с прямым, стройным стволом и ветвями, раздваивающимися в форме буквы игрек, на которых держалась небольшая крона – листва ее лишь слегка выступала по бокам обеих ветвей, ниспадая, однако, прямо в углубление их развилки.

Матиас вновь оказался на дороге без тротуара. Разумеется, ни одной пары наручных часов он так и не продал. В витрине скобяной лавки можно было разглядеть и разные другие предметы, постепенно сменявшиеся в галантерейными товарами: начиная с больших клубков веревки для починки рыбачьих сетей и заканчивая плетеными шнурами из черного шелка и мотками ниток для шитья.

Миновав мясную лавку, Матиас зашел в глубь следующей.

Он брел по такому же коридору, узкому и неосвещенному, очертания которого были ему теперь уже знакомы. Тем не менее и здесь его не ожидал успех. Из-за первой двери, в которую он постучался, никто не ответил. Из-за второй вышла милая, но совершенно глухая старушка, так что Матиасу пришлось быстро отступить: поскольку она абсолютно не понимала, чего он от нее хочет, он вскоре ретировался, усиленно улыбаясь и делая вид, будто полностью доволен своим визитом; сперва несколько удивившись, старушка решила порадоваться вместе с ним и даже горячо его поблагодарить. После долгого обмена любезностями они расстались, сердечно пожав друг другу руки; еще немного и она бы его расцеловала. Он поднялся по неудобной лестнице на второй этаж. Оттуда его выпроводила мать семейства, даже не дав сказать ни единого слова; в квартире раздавался плач ребенка. На третьем этаже были одни только дети – гадкие, чумазые и пугливые; быть может, даже больные, поскольку в этот вторник они были не в школе.

Снова оказавшись на набережной, он вернулся немного назад, чтобы попробовать продать что-нибудь мяснику. Тот как раз обслуживал двух покупательниц; ни он, ни они не уделили речи Матиаса достаточного внимания, чтобы дать ему возможность хотя бы раскрыть свой чемодан. Он не настаивал и ушел, преследуемый пресным запахом мяса.

Следующим заведением было кафе «Надежда». Он вошел. Первое, что всегда следует сделать в кафе, это выпить. Он подошел к стойке, поставил чемоданчик на пол между ног и заказал абсент.

У девушки, которая прислуживала за стойкой, выражение лица было какое-то боязливое, а движения неуверенные, как у побитой собачонки. Когда же, набравшись смелости, она приподнимала веки, становились видны ее большие глаза – красивые и темные, – но это длилось лишь мгновение; она тут же опускала их, так что оставалось только любоваться ее длинными, как у спящей куклы, ресницами. Некоторая хрупкость ее форм еще добавляла тонкой ранимости ее облику.

Трое мужчин – три моряка, – которых Матиас только что видел беседующими перед дверью, вошли и сели за столик. Они заказали красного вина. Официантка обошла стойку бара, с неловкой осторожностью неся бутылку и три стакана, составленные один в другой. Ни слова не говоря, она расставила их перед посетителями. Наполняя стаканы, для вящей предосторожности она нагнулась вперед и наклонила голову набок. Под передником у нее было черное платье с круглым вырезом на спине, открывавшим ее нежную кожу. Высокая прическа полностью обнажала ее шею сзади.

Один из моряков обернулся к стойке. Матиас, не успев даже осознать, что заставило его так быстро отвести взгляд, резко отвернулся и – отпив глоток абсента – вновь уставился на свой стакан. Перед ним возникло еще одно действующее лицо – мужчина, появившийся из глубины кафе и вставший в проеме двери, возле кассы. Матиас поприветствовал его невнятным кивком.

Мужчина, похоже, его не заметил. Он и сам пристально разглядывал девушку, которая заканчивала разливать вино.

Ей не хватало навыка в этом деле. Она наливала слишком медленно, беспрестанно проверяя уровень вина в стакане, стараясь не проронить ни капли. Наполнив третий стакан до краев, она взяла бутылку и, держа ее обеими руками, с опущенными глазами вернулась на свое место. Мужчина, стоящий в другом конце бара, сурово смотрел, как она мелкими шажками семенит в его сторону. Должно быть, она заметила – на мгновение приподняв ресницы – присутствие своего хозяина, потому что внезапно остановилась, завороженно глядя на полоски пола у себя под ногами.

Остальные действующие лица и так уже были неподвижны. Как только несмелые перемещения девушки – продолжать которые при таких обстоятельствах было бы слишком рискованно – тоже прекратились, вокруг все застыло.

Все молчали.

Официантка смотрела на пол у себя под ногами. Хозяин смотрел на официантку. Матиас видел взгляд хозяина. Трое моряков смотрели в свои стаканы. Ничто не выдавало пульсации крови в венах – только небольшое подрагивание.

Вряд ли можно с точностью определить, сколько времени это длилось.

Прозвучали слова. Но вместо того, чтобы нарушить молчание, эти два слога во всех отношениях составляли с ним единое целое:

– Ты спишь?

Голос был строгим, глубоким и слегка певучим. И хотя слова эти были произнесены без гнева, почти тихо, под притворной мягкостью они таили неведомую угрозу. А может статься, что наоборот, именно в кажущейся угрозе звучало скрытое притворство.

Исполнение приказа происходит с немалой задержкой – как будто он долго летел откуда-то издалека, через песчаные равнины и стоячие воды, – когда девушка вновь, не поднимая головы, боязливо двинулась в сторону того, кто только что произнес слова. (Заметил ли кто-нибудь, как он шевелил губами?) Подойдя к нему – когда их разделяло меньше шага – расстояние его вытянутой руки, – она наклонилась, чтобы поставить бутылку на место, открывая изгиб обнаженной шеи, в основании которой виднелся чуть выступающий позвонок. Затем, распрямившись, она принялась сосредоточенно и тщательно протирать только что вымытые стаканы. Снаружи, за стеклянной дверью, за мощеной дорогой и полоской ила воды порта переливались на солнце в танцующих бликах: ромбовая мозаика расстилалась по волнам языками готического пламени, линии то внезапно и судорожно сжимались, превращаясь на миг в яркую вспышку света, то вновь так же быстро вытягивались в длинные горизонтали, которые тут же опять рассыпались ломаными зигзагами, неторопливо играя в бесконечные сочетания фигур, плавно и незаметно перетекающих одна в другую.

Над столиком, где сидели моряки, сквозь сжатые зубы просвистел ветерок, за которым вскоре последовали и слова.

По слогам, настойчиво, но вполголоса: «…следовало бы…» – сказал самый молодой из них в продолжение какого-то давно начатого долгого спора. «С ней следовало бы…» Молчание… Легкий присвист… Его прищуренный в напряженном поиске взгляд исследовал темный угол, в котором находился задвинутый туда китайский бильярд.

– Даже не знаю, что с ней следовало бы сделать.

– Да-а уж! – уже громче, растягивая начальный слог, произнес другой – тот, что сидел рядом.