– Сорок пять! – с триумфом в голосе воскликнула продавщица. – Вы были правы. – И принялась за следующую колонку цифр.

Над тоненькой полосочкой шелка, идущей поперек спины, мягко светилась золотистая и нежная кожа плеч. Под ней, у основания хрупкой шеи, слегка выступал бугорок позвонка.

– Ну вот, – вскричала продавщица, – разобрались-таки.

Взгляд Матиаса пробежал по рядам бутылок, затем по рядам разноцветных баночек и, описав полукруг, остановился на хозяйке лавочки. Покупательница выпрямилась и пристально посмотрела на него сквозь очки. Матиас, застигнутый врасплох, никак не мог припомнить, что же следует сказать в подобном случае.

Остались лишь жесты: поставив чемодан на незанятый квадратный полуметр прилавка, он щелкнул замком. Быстро вынул черный ежедневник и переложил его на дно откинутой крышки. По-прежнему без единого слова он приподнял защитную бумагу, под которой лежала первая из серий часов – серия «Люкс».

– Одну минутку, пожалуйста, – с многообещающей улыбкой проговорила хозяйка лавочки.

Отвернувшись к полкам, она нагнулась, расчистила подходы к ящикам, занимавшим всю нижнюю часть стеллажей, выдвинула один из них и с победным видом извлекла оттуда картонку с десятью наручными часами, совершенно идентичную той, которую ей продемонстрировали. На этот раз ситуация была, бесспорно, неожиданная: Матиасу снова, но уже по более понятной причине не нашлось, что сказать. Он сложил свои пожитки обратно в чемоданчик и накрыл их ежедневником. Прежде чем закрыть крышку, он успел мельком взглянуть на спящих там разноцветных куколок.

– Тогда дайте мне четверть фунта конфет, – сказал он.

– Хорошо, вам каких? – Она стала перечислять целые списки сортов и цен, но Матиас, не обратив на это никакого внимания, показал на банку с конфетами в самых кричащих обертках.

Продавщица отвесила сто двадцать пять граммов и протянула ему целлофановый пакетик, который он положил в правый карман куртки, присоединив конфеты к тонкой пеньковой веревочке. Затем расплатился и вышел.

Слишком много времени он провел в магазинах. Ему нравилось туда заходить – потому что вход в них был прямо с улицы, как в деревенских домах, – и каждый раз из-за клиентов ему приходилось подолгу ждать и в конце концов испытывать сплошные разочарования.

К счастью, дальше шли дома, в которых не было магазинов. Матиас не стал обследовать второй этаж, полагая, что там, должно быть, живет продавщица конфет, и перешел к следующим домам.

Бродя темными коридорами с закрытыми дверями, взбираясь по узким, почти непроходимым лестницам, он снова затерялся среди своих призраков. Поднявшись наверх по немытой лестнице, он стучит своим широким перстнем в дверь, на которой нет ручки, и та открывается сама собой… Дверь открылась, и в узкий проем – едва достаточный, чтобы Матиас успел узнать черно-белые плитки на полу, – недоверчиво просунулась чья-то голова… Плитки на полу были однотонно-серыми; в комнате, куда он вошел, не было ничего примечательного – разве что смятая постель со свисающими на пол красными простынями… Не было там ни смятой постели, ни красных простыней, ни овчинного коврика, ни ночного столика, ни маленькой лампы-ночника; не было ни синей пачки сигарет, ни обоев в цветочек, ни висящей на стене картины. Комната, куда его привели, оказалась всего лишь кухней, в центре которой он положил на большой овальный стол свой чемодан. Потом была клеенчатая скатерть, узор на клеенчатой скатерти, щелканье замка из фальшивой меди и т. д…

Выходя из последней лавочки, которая оказалась настолько темной, что ему вообще ничего не удалось там увидеть – и даже услышать, – он заметил, что дошел до самого конца набережной, до того места, откуда, почти перпендикулярно, начинался длинный мол, словно пучок параллельных линий, убегающих вдаль, к маяку, и, казалось, сходящихся там в одну точку. Чередование двух горизонтальных освещаемых солнцем полос и двух темных – вертикальных.

Здесь же заканчивался и поселок. Разумеется, Матиас не продал ни одной пары часов, и на трех-четырех оставшихся улочках результат будет тот же. Чтобы не падать духом, он начал усиленно думать о том, что, по сути, его специализацией была сельская местность; в городе, насколько бы он ни был мал, явно требовались совершенно иные качества. Дорога, идущая по гребню мола, была безлюдна. Едва он собрался пройтись по ней, как прямо перед собой заметил щель, проделанную в массивном парапете, который, ограничивая собой набережную, далее шел вправо, до древней, полуразрушенной стены, оставшейся, очевидно, от старого королевского города.

Сразу за ней, или почти сразу, начинался невысокий скалистый берег – широкие, пологие уступы из серого камня террасами спускались прямо к воде, вытесняя, даже во время отлива, песок.

Матиас спустился по нескольким гранитным ступеням, которые вели вниз, к плоским камням. Слева ему теперь стала видна внешняя стена мола – вертикальная, однако освещенная солнцем, – единственная полоса, где парапет незаметно сливался с подножием волнореза. Пока дорога не представляла особых трудностей, Матиас продвигался дальше в сторону моря; но вскоре он все же остановился, так и не решившись перескочить через расщелину – хотя и не слишком широкую, – так как ему мешали тяжелые ботинки, теплая куртка и драгоценный чемодан в руках.

Тогда он сел на камень, подставив солнцу лицо, и пристроил рядом свой чемоданчик так, чтобы тот не мог соскользнуть. Несмотря на то что морской ветер здесь дул гораздо сильнее, Матиас развязал пояс, полностью расстегнулся и широко распахнул куртку. Машинальным движением в левом внутреннем кармане пиджака он ощупал бумажник. Солнце, ярко отражавшееся от поверхности воды, заставляло сильно прищуриваться. Матиас вспомнил девочку на палубе корабля, которая стояла, широко раскрыв глаза и подняв голову, заведя руки за спину. Казалось, будто ее привязали к железному столбу. Он снова запустил руку во внутренний карман пиджака и вынул оттуда бумажник, чтобы проверить, там ли еще заметка, которую накануне он вырезал из «Фар де л'Уэст» – одной из местных ежедневных газет. Впрочем, вряд ли эта вырезка могла куда-то пропасть. И Матиас положил все обратно на место.

У подножия склона о скалы разбилась небольшая волна, увлажнив ту часть камня, которая до этого оставалась совершенно сухой. Начинался прилив. Одна, две, наконец три чайки подряд медленно-неподвижно пролетели, планируя навстречу ветру. Матиас вновь увидел железные кольца, вбитые в стенку мола, то обнажаемые, то заливаемые водой, которая мерно поднималась и опускалась в укромном углу возле причального спуска. Вдруг птица, летевшая последней, снялась с горизонтальной траектории, камнем упала вниз, пронзила водную гладь и исчезла. О скалу, всплеснув как пощечина, ударилась слабая волна. Матиас снова оказался в тесной прихожей перед слегка приоткрытой дверью комнаты с черно-белыми плитками на полу.