— Это неважно.

Действительно, уточнение Габриеля не существенно: если уж все азиаты кажутся европейцам на одно лицо, то и в случае с физиономиями европейцев в азиатском контексте происходит все то же самое. Исключение составляет лишь Снежная Мика.

— Наверное, я мог бы представить вас друг другу…

— Это было бы замечательно!

— При одном условии.

— Каком?

— Вы покажете мне снимки, которые сделали сегодня утром.

— Это невозможно…

— Почему?

— Это невозможно сделать сейчас. Видите ли… Я снимаю не на цифровой аппарат. Я имею дело с пленкой, а пленку нужно проявлять. Я покажу вам снимки, когда проявлю пленку.

— Хорошо. Тот, второй, ваш друг?

— Нет. Я не знаю, кто он. Думаю, что китаец.

Китаец то и дело ускользает от взгляда Габриеля: секунду назад он разглядывал пейзаж под стеклом — и вот уже стоит у одного из светильников-львов, затем перемещается к колонне в глубине зала, уходя все дальше. Примерно так, постоянно передвигаясь, крадясь и используя никем еще не открытые законы левитации, китайцы завоевывают мир. И ничего с этим не поделаешь.

За ними не угнаться.

— Я видел Вселенную и еще то, как умирают и рождаются звезды, — говорит Габриель Киму. — А вы? Что видели вы?

— Я видел, как умирают и рождаются цветы, — задумчиво произносит Ким. — Это и есть одна из главных тайн бытия.

— Что это были за цветы?

В представлении Габриеля цветы должны быть совершенно особенными, растущими в труднодоступной местности, семь пар башмаков сносишь, пока доберешься.

— Жимолость.

— Жимолость? — Габриелю кажется, что он ослышался. — Honeysuckle?

— Да, — подтверждает кореец. — Honeysuckle.

Что хорошего в скромнице-жимолости, годной лишь на изгородь, скрывающую от посторонних глаз глубоко научные грешки Фэл и прочих обитателей английского радиоастрономического захолустья? Ничего. Но, видно, у азиатов, которые даже передвижение обыкновенной тли по обыкновенному стеблю рассматривают как приквел к «Звездным войнам», свои представления о тайнах бытия.

— Жимолость, — голос Кима становится мечтательным. — Козья жимолость. А может, жимолость-каприфоль. Это было чудесно.

Странно, что кореец до сих пор не перешел на стихи.

Габриель больше не видит пройдохи-китайца, вместо него снова появляется угрюмый тип.

— Идемте, — говорит он.

…Тип приводит Габриеля и увязавшегося за ним Кима не к Мике, — совсем в другое место. Является ли оно частью ресторана — неизвестно. Скорее всего, да, — и это лучшая часть «Троицкого моста». Ого! мысленно присвистывает Габриель, когда перед ним распахивается одна из трех дверей в конце неосвещенного коридора.

Внутренний дворик, patio.

Совсем небольшой, он кажется еще меньше из-за напиханных в него четырех столиков и отдельно стоящего плетеного кресла-качалки с наброшенным на спинку пледом. Столики покрыты красно-белыми клетчатыми скатертями, как в какой-нибудь пиццерии, на каждом стоит низкая ваза с цветами; от дверей не разглядеть, искусственные они или настоящие. Ясно лишь одно —

это не жимолость.

За одним из столиков уже сидит вездесущий китаец с вездесущей видеокамерой; вот и сейчас он беспокойно шарит ею по стенам, окружающим patio: две из них затянуты плющом, у одной приютилась узкая клумба, еще одна служит основанием для легкого полотняного тента.

Проследив за камерой, Габриель натыкается на толстяка в мятом летнем пиджаке. До того как в patio появились новые посетители, толстяк читал газету и прихлебывал кофе из чашки. Теперь же он отложил газетные простыни в сторону, отодвинул чашку и смотрит на пришедших враждебно.

Вернее, недобрый взгляд предназначен именно Габриелю — азиаты, как всегда, сбрасываются со счетов.

…Цветы — настоящие.

Никто не пояснил Габриелю, как они называются. Штудирование справочников по цветоводству из отцовской библиотеки тоже не принесло результатов, но Габриель склоняется к тому, что это — одна из разновидностей орхидеи.

Цветы не источают запаха, не вянут и всегда выглядят свежесрезанными; они и есть срезанные, корневой системы при них Габриель не обнаружил. Можно было бы предположить, что орхидейное содержимое ваз меняют каждое утро, — это не так. Цветы всегда одни и те же. У Габриеля даже появился любимец — цветок с ярко выраженным леопардовым окрасом, точки на лепестках похожи на россыпь веснушек на девичьем лице.

Цветочные веснушки кажутся Габриелю смутно знакомыми, а ведь у него никогда не было веснушчатых подруг.