Джейми ушел в полночь. Пустился в путь по черным улицам, освещая себе дорогу фонариком. Лили не спросила, увидятся ли они снова. Она знала, что это непременно случится.

Она поднялась по лестнице в спальню, легла в постель, все еще хранившую теплый отпечаток тела Джейми, и зарылась лицом в подушку, смятую его щекой. Утомленное, пресытившееся тело требовало отдыха, но сон не шел. Лили неотступно думала о том, что только что произошло.

Она перечеркнула все привычные устои, отреклась от внушаемых с детства истин и предала веру, чтобы быть с Джейми. Теперь ей не обязательно признаваться в своем грехе и ждать отлучения от церкви: Всевышнему и так все известно.

Лили вспомнила дом и изображение Пресвятого Сердца Иисуса, украшавшее жилище всякого католика в Ирландии.

Перед ним всегда горела красная лампада, а рядом висел портрет Папы Пия XI, чудесный маленький барельеф в раме с оттиском папской печати внизу.

Мама всегда осеняла себя крестным знамением, проходя мимо него. При мысли об этом Лили пронзило острое чувство вины.

И все же один вопрос не давал ей покоя, она задавала его себе снова и снова: как же может быть, что ее любовь к Джейми греховна, если эта любовь перевернула всю ее жизнь, наполнила ее новым смыслом, светом и счастьем?

Прежде Лили не осмеливалась оспаривать церковные догматы. Сомнение — враг веры. Но неужели ее чувства порочны? И древний женский инстинкт, безотчетное стремление быть рядом с Джейми на самом деле дьявольское наваждение?

Она вдруг вспомнила маленькую сморщенную старушку из далекого прошлого и вновь услышала ее голос, неожиданно сильный и громкий.

«Доверяй сердцу, — призвал этот голос, и сухонькая рука со скрюченными артритом пальцами прижалась к костлявой груди. — Сердце никогда не лжет, mo chroi».

«Мо chroi»… По-гэльски это значит «мое сердце», «любовь моя».

Бабушка Сайв, папина мама. Лили не вспоминала о ней долгие годы. Она умерла давно. Господь забрал ее к себе, когда Лили было лет девять или десять, но даже тогда, еще ребенком, Лили понимала, что смерть бабушки означала конец целой эпохи. «История уходит в прошлое», — сказал отец, когда бабушки не стало.

Бабуля Сайв (когда-то маленькая Лили с трудом выговаривала ее имя, состоявшее из одного звучного слога) была последней из тех, кого отец называл «людьми старой закваски», имея в виду вовсе не возраст.

Бабуля Сайв посещала церковь и даже была немного знакома со священником, но вера в Христа не мешала ей почитать мать-прародительницу и исповедовать верования древних кельтов.

Она легко могла указать точное время, не глядя на часы, предсказывала погоду по полету птиц, возвращающихся к своим гнездам, и всегда внимательно следила за фазами Луны.

Бабуля Сайв пересказывала внучке легенды о богине-воительнице Бригите, наделенной даром врачевания. В старину, объясняла Сайв, первого февраля люди зажигали свечи в честь богини Бригиты и устраивали торжества, этот день почитался великим праздником, как Пасха для католического священника. Кельтский Имболк, День Бригиты, возвещал рождение весны, благословенного времени, когда земля пробуждается от зимнего сна, приходит тепло, и начинают ягниться овцы. У дома бабули Сайв росли рябина и боярышник, чудотворные деревья, как любила она говорить.

И еще она любила рассказывать предания о матери-прародительнице всех ирландских богов — Дану или Дане. Благодаря бабуле Лили получила второе имя, Дана. Мама хотела назвать дочку Лили, в честь одной из сестер леди Айрин, а бабушка Сайв настаивала на имени Дана. В конечном счете они пришли к соглашению, дав девочке имя Лили Дана Кеннеди.

Что бы сделала бабушка Сайв, узнав о Джейми? Стала бы потрясать распятием и грозить Лили вечным проклятием? Или прижала бы свою иссохшую руку к груди внучки и сказала: «Доверяй сердцу»?

Лили горько вздохнула. Как бы ей хотелось быть похожей на бабушку Сайв. Ну хоть немного.

Психиатрическое отделение тамаринской больницы было крошечным. Из расположенной в середине небольшой четырехместной палаты открывался вход в маленький телевизионный зал (окна там выходили на море) и в так называемую тихую комнату, еще две двери вели в кабинет для консультаций и к посту дежурной сестры.

Аннелизе находилась в больнице пятый день, и ей очень хотелось вернуться домой. Она без конца осаждала просьбами главного психиатра, доктора Илая, но тот не спешил ее выписывать и все тянул время.

— Я прекрасно себя чувствую, — объявила она, сидя напротив доктора в кабинете для консультаций. — Это было временное помрачение рассудка, вызванное транквилизаторами, которыми я себя оглушила.

Доктор Илай устремил на пациентку серьезный, но дружелюбный взгляд.

— Попытка самоубийства — громкое заявление, — заметил он таким спокойным, невозмутимым тоном, что Аннелизе тут же захотелось огреть его по голове чем-нибудь тяжелым. Возможно, она бы так и поступила, но все подходящие предметы в кабинете были прибиты к полу. Наверняка кто-то уже пытался прихлопнуть доктора до нее. Не зря в психиатрических отделениях все ножи и стулья из пластика. Здесь просто невозможно выпустить пар.