Специалисту в клинике было достаточно одного взгляда. Несмотря на это, он приготовил препарат и исследовал под микроскопом. Сомнений не было.

— Гонорея, — сделал он заключение.

Владек начал говорить быстро и громко. Он убеждал, что это первоначальная стадия, что о потере зрения не может идти и речи, что все свидетельствует о легкости спасения зрения…

Анна всматривалась в него широко раскрытыми глазами. Она слышала глухой звук его голоса и видела, что он смертельно бледен.

Это было последнее, что она помнила. Она потеряла сознание.

Сознание вернулось не сразу. Она лежала на жесткой кушетке, покрытой клеенкой. В воздухе чувствовался запах каких-то медикаментов. Она вдруг узнала склонившееся над ней лицо врача в белом халате и вспомнила все: у Литуни гонорея. Анна хорошо знала, что это значит: в девяноста девяти случаях из ста — слепота.

— Как вы себя чувствуете? — спросил доктор.

— Спасибо, — ответила она. — Я встану.

Она тяжело поднялась и окинула взглядом кабинет. Белые часы между окнами показывали двенадцать.

— Где мой ребенок? — спросила она.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — мягким голосом сказал доктор. — Мы договорились с коллегой Шерманом поместить вашу девочку у нас в клинике. Заболевание серьезное и требует постоянного медицинского наблюдения. И я могу вам поручиться, что здесь позаботятся о ней. Мы сделаем все, что в наших силах. У нее отдельная палата и есть все необходимое. Коллега Шерман сейчас с ней.

— Боже, Боже…

— Вы даже можете получить разрешение находиться при ней ночью. Мы поставим вторую кровать. Я позабочусь об этом. Сейчас, однако, вы должны взять себя в руки. Я должен получить от вас подробную информацию, касающуюся историю болезни.

— Я к вашим услугам.

Доктор вынул большой разграфленный лист и начал писать. Имя, фамилия, даты… Подошел Владек и сообщил, что Литуня уснула.

Несмотря на позднее время, Анна поехала домой и, быстро собрав самые необходимые вещи, вернулась в офтальмологическую клинику. Она не спала всю ночь, а утром позвонила в бюро, попросив Минза об освобождении на какое-то время от работы по причине тяжелого заболевания ребенка. Минз расспросил, в чем дело, и, узнав, что ребенок в клинике, заявил, что опека Анны представляется ему ненужной и поэтому он освободить ее не может.

Она была бессильна. Она не могла вопреки решению директора не выйти на работу. Это означало бы потерять должность, а значит, и лишиться единственного и такого необходимого сейчас источника существования.

Начались самые тяжелые дни. Масса работы в бюро и граничащее почти с невозможным усилие сконцентрировать мысли на экскурсиях, гостиницах, рекламациях и заказах. Люди спешили, путешествовали, развлекались, требовали удобств, устраивали скандалы из-за мелочей, а знал ли кто-нибудь из них, что там в серой угловатой и огромной массе громоздящегося бетона есть маленькая келья, где день за днем слепнет самый дорогой на свете человечек, цель и смысл, значение и содержание всей Вселенной!

С глазами Литуни становилось все хуже. Коричневые тягучие капли лекарства сплывали по бледному личику из запухших век, через которые невозможно было догадаться о существовании двух огромных голубых звезд, двух солнц, двух источников радости, счастья и всего, для чего еще стоило жить. Каждый день крохотное тельце пылало от безжалостной температуры. Она подымалась всегда через три-четыре часа после укола. В слабую мышцу, в голубые вены, в которых лихорадочно пульсировала кровь, вводились жесткие толстые иглы. И температура — это единственная надежда на спасение.

Это повторяли все. Над белой кроваткой в темной больничной палате склонялись серьезные безразличные головы все новых и новых врачей. Владек забросил собственную практику. Целыми днями он бегал, чтобы собрат коллег на консилиум, сам сидел возле ребенка или в соседней комнате переворачивал горы присланных авиапочтой медицинских журналов и писем от зарубежных светил. Анна знала, что он не может нести ответственность за то, что случилось, однако чувствовала обиду на него, неразумную, острую обиду, которая перерождалась почти в ненависть с каждым ухудшением состояния Литину.

В такие минуты Анна совершенно не могла справиться с отчаянием. Она падала на колени перед безоружными врачами, билась головой о стену, до крови прокусывала пальцы, а ночью лежала крестом на холодном полу и сгорала в страстной молитве.

С утра она тащилась в бюро, обессилевшая, ошеломленная мерой своего терпения, силой ночных заклинаний, покорностью перед своими дерзкими браками.

Прошла неделя, а она даже не заглянула домой, даже не вспомнила о Марьяне и, когда однажды он пришел вечером в клинику, обменялась с ним лишь несколькими словами, изумленная тем, что он осмелился отрывать ее от ребенка даже не секунду, он, чужой, безразличный человек, слабая тень не имеющего значения прошлого.