Это не было для нее неожиданностью. Уже с месяц ходили слухи о сокращении, и Анна предчувствовала, что ее в этом случае не обойдут. И действительно, пять человек, в том числе и она, были освобождены «по причине реорганизации работы». Из всех Анна приняла эту весть самым спокойным образом. Конечно, она была огорчена, но в то же время и радовалась, что наконец расстанется с «Мундусом», с этим грубияном Шуманьским и с панной Стопиньской. Она по-прежнему не теряла надежды, что найдет новую работу, на поиски которой ей оставалось три месяца.

Самым неприятным было то, что в эти три месяца был включен ее отпуск, которым при сложившихся обстоятельствах она не могла воспользоваться. Нужно было сидеть в Варшаве и ждать ответы на свои предложения, а также писать новые и при этом экономить и снова экономить, чтобы отложить хотя бы немного денег на всякий случай.

Правда, отпуск мог ей ничего не стоить: как раз пан Оскерко предложил провести лето у него в Жарновце. Он даже настаивал, ссылаясь на желание обожаемой им Литуни:

— Окажите ласку сердечному другу и приезжайте. Дом большой, воздух хороший, к тому же я должен выполнить обещание, данное этому маленькому сокровищу, показать, как делается сахар. Уговаривай, малышка, потому что твоя мама меня не слушает!

— Я вам очень благодарна, но не хочу создавать для вас хлопоты…

— Какие хлопоты, черт возьми!? Сижу один как отшельник, не к кому обратиться. Пани Анна, окажите мне эту ласку. Не понравится — что ж, с болью в сердце отправлю вас назад по первому вашему слову. Жарновец — не тюрьма. Силой держать не буду, хотя, может быть, и хотел бы.

— Поехала бы, пани кухасю, — добавлял пан Костанецкий.

— Но я действительно не могу. Вы же сами знаете, что мне нужно заниматься своими делами в Варшаве.

— Вот упрямая бабинка! — притворялся рассерженным пан Оскерко, а может, действительно сердился, так как по натуре был немного деспотичным и своим сахарным заводом руководил как добродушный, но своенравный царек.

На этот раз он оставался в Варшаве дольше, чем обычно, и понемногу тратил деньги. Несколько раз водил Бубу с Анной в театр; в воскресенье, воспользовавшись прекрасной погодой, предложил организовать семейную маевку, в которой должны были принять участие и Анна с Литуней. На трех машинах они отправились в лес далеко за город, и все участники этого пикника получили от организатора сувениры. Литуне досталась огромная кукла, а Анне — изящное вечное перо с лазуритом.

На следующий день после отъезда брата Анну навестила пани Костанецкая. Она говорила о том о сем, а в конце стала уговаривать Анну, чтобы та поехала в Жарновец.

— Правда, дорогая пани Анна, вы могли бы поехать.

— Ах, дорогая пани! — вздохнула Анна.

— Может быть, вам мешают какие-то сомнения? — начала пани Костанецкая. — Я бы поняла, если бы речь шла о ком-нибудь другом, но мой брат действительно порядочный и кристально чистый человек. Кроме того, там живет наша тетушка, очень больная, но милая и культурная старушка, и там не такое уж захолустье. Сахарный заводик всегда был своего рода маленьким закрытым святым местом, но там есть администрация, инженеры, их семьи, ну и окружное землячество. Ну, а моему брату, дорогая пани Анна, вы доставили бы искреннюю радость. Он вам очень симпатизирует и уважает вас, как и все мы.

— Я безгранично благодарна вам всем и ценю доброту пана Оскерки, но мне нужно думать о хлебе. Что я буду делать, если не найду работу? Нет, дорогая пани, как-нибудь уж придется без отдыха в этом году обойтись.

В этот раз пани Костанецкая не настаивала, но спустя несколько дней вернулась к прежней теме. Буба и Таньский также неоднократно возобновляли уговоры. И у Анны бывали уже такие минуты, особенно после новых неприятностей в «Мундусе», когда приходила мысль бросить все сразу и ехать в Жарновец. «Не умру ведь с голоду, — думала она, — а как тяжело сражаться за быт одной!»

Однако скоро равновесие возвращалось, и с удвоенной энергией она принималась за поиски работы. Кое-где обещали, что, возможно, что-нибудь освободится. И все-таки большинство ее предложений оставалось без ответа.

Постепенно в Анне начала зреть обида на пана Костанецкого. Она ни за что на свете не произнесла бы этого вслух, но неужели же он такой неотзывчивый? И чего же тогда стоит все его добросердечие по отношению к ней? Анна не могла просто поверить, что при его связях он не мог найти для нее пусть уж не какой-то высокой, но, по крайней мере, хоть какой-нибудь приемлемой должности. Неоднократно пыталась начать с ним откровенный разговор на эту тему и прямо спросить, почему он не хочет ничего сделать для нее, но не хватало смелости, а кроме того, всегда рядом с ним находились или пани Костанецкая, или Таньский, или пан Оскерко, а в их присутствии она не смогла бы высказать эту дикую претензию.

В июле Кастанецкие уехали в свою виллу в Константине, и она видела их значительно реже. Пани Костанецкая находилась там постоянно, а муж, закончив свои дела, сразу же возвращался, изредка навещая Таньских, где о своей работе она не могла с ним говорить. Пан Оскерко тоже перестал приезжать. Варшава опустела, и Анна чувствовала себя покинутой, одинокой, оставленной на милость судьбы, которая не сулила ей ничего отрадного.

Так обстояли дела, когда в один из дней в «Мундусе» появился пан Костанецкий. Поздоровался, сел, закурил и спросил у Анны: