***Когда у часов истекает завод,среди отдыхающих звездв сиреневом небе комета плывет,влача расточительный хвост.И ты уверяешь, что это однаиз незаурядных комет, —так близко к земле подплывает онаоднажды в две тысячи лет!А мы поумнели, и жалких молитвуже не твердим наугад —навряд ли безмолвная гостья сулитособенный мор или глад.Пусть, страхом животным не мучая нас,глядящих направо и вверх,почти на глазах превращается в газнеяркий ее фейерверк,кипит и бледнеет сияющий ледв миру, где один, без затейнезримую чашу безропотно пьетрождающий смертных детей.***Жизнь, ползущая призраком в буйныхнебесах, словно пламя — сквозь лес,где Прокруст, венценосный ушкуйник,крепкий отцеубийца Зевес,Геба гордая с тютчевским кубком,и орлы — или вороны? Стой.В предвечернем безветрии хрупком,в тишине и густой, и простойя трезвею. В опасном просторетолько мертвые боги плывутнаяву. Испаряется море,и любовь — что скудельный сосуд.Опрокинуться? Или пролиться?Не судьба. Знать, приказано нам —молча вдовствовать,темные лицаподнимая к иным небесам.***Как нам завещали дядья и отцы,не споря особо ни с кем,на всякое блеянье черной овцыимеется свой АКМ.Но, мудростью хладною не вдохновлен,отечества блудный певецтанцует в тени уходящих времен,и сходит с ума наконец.Твердит, что один он родился на свет,его покидает один —и вот иногда он бывает поэт,а чаще простой гражданин.Напрасно достались ему задармаглаза и лукавый язык!Он верит, что мир — долговая тюрьма,а долг неподъемно велик.Он ухо свое обращает туда,где выцвели гордость и стыд,где яростно новая воет звездаи ветер по-выпьи свистит.По морю и посуху, как на духу,скулит на звериный манер,как будто и впрямь различает вверхухрустальную музыку сфер….***эта личность по имени «он»,что застряла во времени оном,и скрипит от начала времен,и трещит заводным патефоном,эта личность по имени «ты»в кипяток опускает пельмени.Пики, червы, ночные кресты,россыпь мусорных местоимений —это личность по имени «я»в теплых, вязких пластах бытияс чемоданом стоит у вокзалаи лепечет, что времени мало,нет билета — а поезд вот-воттронется, и уйдет, и уйдет…***Кто ранит нас? кто наливной ранетнадкусит в августе, под солнцем темно-алым?Как будто выговор, — нет, заговор, — о нет,там тот же корень, но с иным началом.Там те же семечки и — только не кривидушой, молитву в страхе повторяя.Есть бывший сад. Есть дерево любви.Архангел есть перед дверями раяс распахнутыми крыльями, с мечом —стальным, горящим, обоюдоострым.Есть мир, где возвращенье ни при чем,где свет и тьма, подобно сводным сестрам,знай ловят рыб на топком берегу,и отчужденно смотрят на дорогузаросшую (я больше не могу)и уступают, и друг друга к Богуревнуют, губы тонкие поджав.Ржав их крючок. Закат российский ржав.Рожь тяжела. И перелесок длинныйза их спиной — весь в трепете берез —малиной искривленною зарос,полынью, мхом, крапивою, крушиной.ПелевинуНа юге дождь, а на востокежара. Там ночью сеют хнуи коноплю. Дурак жестокий,над книжкой славною вздохну,свет погашу, и до утра несумею вспомнить, где и какиграло слово — блик на гранистакана, ветер в облаках.Но то, что скрыто под обложкой,подозревал любой поэт:есть в снах гармонии немножко,а смерти, вероятно, нет.Восходит солнце на востоке,нирвану чистую трубя.Я повторяю про себяничьи, ничьи, должно быть, строкиеще мы бросим чушь молоть,еще напьемся небом чистым,где дарит музыку Господьблудницам и кокаинистам.***Я не любитель собственных творений,да и чужих, по чести говоря.Не изумляйся, приземленный гений,когда нерукотворная заряокалиной и пламенем играет,и Фаэтон, среди небесных ямлавируя, сгорая, озаряетдо смертных мук неведомое нам!Любовь да страх стучатся в дверь — гони ихна всесожженье, в бронзовый огонь,в окно, чтоб горло жгла космогония,агония, межзвездный алкоголь.Еще неутоленной перстью дышитперо твое, струится яд и медиз узких уст — но предок не услышит,потомок удивленный не поймет.Как ты, сорвавшись с лестницы отвесной,он все тебе заведомо простил,когда повис над колокольной безднойс зияющими крохами светил.***Сыт по горло тревогой и злостью,я старею, смешон и небрит,и душа, говорящая гостья,до рассвета мне байки твердит —обрастая ли шерстью и мясом,отлетая ли в вечный азот,слышит влажные ветры триаса,и от страха подушку грызет —помнит — ночью, родной и непрочной,словно утлой любви ремесло,допотопной раскисшею почвойземноводное племя ползло —рыбье сердце на сушу тянулось,охладелою кровью шурша,кость ломалась, артерия гнулась —так она и рождалась, душа,так, подобно реликтовой крысе,позабывшей расклад и расчет,от земли в несравненные высибрата нашего ныне влечет —к мириадам взорвавшихся точек,где вселенская кривда права,и поэзия — только наводчикчеловеческого воровства…
