***…торопливый, убыточный, дьявол с нимчто мне даст календарь? Что мне эти числа?Не тверди о забывшихся гробовымсном — еще ты в сумерках не разучилсясовещаться с кукушкою и совой —но неровен час, и с любой минутойистираются зубчики часовойшестеренки, время ветшает, будтосущество из плоти и крови, левперепончатокрылый в садах кромешных,где восточный ветер гудит, одолевжалкую дверь в мировой скворешник.Дернув водки, напористы и просты,молодые волчата выносят вотумнедоверия Господу, только тыдо отчаянья зачарован круговоротомвещества в природе — кошачий глазрасширяется, лучи световые гнутся —от воды к огню, от базальта в газ —повторяй: мне всегда есть куда вернуться.***Зачем меня время берет на испуг?Я отроду не был героем.Почистим картошку, селедку и лук,окольную водку откроем,и облаку скажем: прости дурака.Пора обучаться, не мучась,паучьей науке смотреть свысокана эту летучую участь.Ведь есть искупленье, в конце-то концов,и прятаться незачем, право,от щебета тощих апрельских скворцов,от полубессмертной, лукавойи явно предательской голубизны,сулившей такие знаменья,такие невосстановимые сны,такое хмельное забвенье!Но все это было Бог знает когда,еще нераздельными былинебесная твердь и земная вода,еще мы свободу любили, —и так доверяли своим временам,еще не имея понятьяо том, что судьба, отведенная нам, —заклание, а не заклятье…***Наиболее просвещенные из коллегуверяют, что я повторяюсь, что япостарел, но не вырос. Влажный вечерний снегбьет в глаза, и перчатки куда-то пропали. Стоитли мельтешить, оправдываться на бегу,преувеличивая свои достоинства во стораз — если что и скажу, то невольно, увы, солгу —без дурного умысла, без корысти, простопо привычке. От правды в холодный потможет бросить любого, затем-то поэт, болезный,и настраивает свой фальцет-эхолот,проверяя рельеф равнодушной бездны.В сталактитовых сумерках, когда разницы нетмежду ведущим, между ведомыми неведомым, зажигая светв месте, которое я называю домом(а зачем, если астры и так горят?),наконец очнусь и лицо умою —на гранитной равнине, где виноградвымерзает каждой седьмой зимою, —я еще готов затвердить, задеть,заговориться, перед людьми позорясь,битый час с похмелья готов глядетьв ослепительную ледяную прорезьв небосводе, открытую только мне.Похититель пения при луне,перестарок-волк, как сияет она, вернее —схороненное в пустоте за нею…***Меня упрекала старуха Кора,что рок — кимберлитовая руда,раскладывая пустой пасьянс, который,я знаю, не сходится никогда —и огорченно над ним корпелав усердии остром и непростом,и металлически так хрипела,метая карты на цинковый стол —но мне милей говорунья Геба,ни в чем не идущая до конца —вот кому на облачный жертвенник мне быпринести нелетающего тельца.Зря просил я время посторониться —сизый март, отсыревшим огнем горя,в талом снеге вымачивает страницудареного глянцевого календаря —там картины вещей, там скрипучий слесарь,вещество бытия обработав впрок,одарил нас бронзою и железом —ключ, секстант, коробка, кастет, замок.А мои — в чернилах по самый локоть.Бесталанной мотаючи головой,так и буду в черных галошах шлепатьпо щербатой, заброшенной мостовой —на углу старуха торгует лукоми петрушкой. Влажна ли весна твоя?Испаришься — бликом, вернешься — звуком.И пятак блистает на дне ручья.***И кажется иногда, что все уже сказано, чтодаже обратный словарь не требуется, говорящийслова типа «никто», «лото» и «пальто»,кажется, что за черной, сырою чащейни хрена, кроме жалкой старости, друг.Между тем вокруг, вроде бамбука в китайской казни,разрастаются страсть, и ненависть, и испуг.Наступает Пасха. Словарь говорит: непролазней,тоже рифма, только херовая. И другойсловарь (орфографии), к логике моей взывая,простодушно подсказывает, враг благой:перовая? Хековая? Хоровая?(Это был небольшой, чрезвычайно холодный сад.Идти было, собственно, некуда, и через силутам дымился костер из мусора, испуская смрадразлагающегося полихлорвинилаили аналогичной дряни.) Беда не в том,что Господь далеко, что и сам я Бог вестьгде, что часами лежу пластом,в дупель пьяный, окружен охвостьемкнязя тьмы — это все ерунда. Бедав опечатках, в перчатках потерянных, в небе,где — как в романсе — тлеющая звездас каждым днем роднее, светлей, бледнее…***Керосинка в дворницкой угловойда витает слава над головой —одному беда, а другому голод,у одних имущества полон дом,а кому-то застит глаза стыдоми господским шилом язык проколот.И один от рождения буквоед,а другому ветхий стучит заветпрямо в сердце, жалуясь и тоскуя.Голосит гармоника во дворе.Человек, волнуясь, чужой сестресочиняет исповедь земляную.Человек выходит за табаком,молоком и облаком, не знакомни с самим собой, ни с младенцем Сущим.Остается музыка у него,да язык, да сомнительное родствос пережившим зиму, едва поющимворобьем обиженным. Высокоон проносит голову, глубоков ней сидят два ока, окна протертых,а над ним, невидим и невредим,улыбаясь Марии, Господь одинравнодушно судит живых и мертвых.
Новые стихотворения 2000–2003 годов
***Говорят, что время — река. Тогда человек — ручей,что уходит внезапно под почву — и нет его.Остаются сущие мелочи, вроде ключейзапропастившихся, не говоря уж оизгрызенной трубке, очках, разговорах о воскреше —нии Лазаря (квалифицирующемся как бред,нарушающий все законы физики). По чужой душебез фонаря не побродишь, а фонаря-то и нет.Говорят, что носивший музыку на рукахи губивший ее, как заурядный псих,несомненно, будет низвергнут в геенну, каксоблазнивший кого-то из малых сих.А еще говорят, что смерть — это великий взрыв.Ничего подобного. Или я ошибаюсь, ивторопях ночную молитву проговорив,даже грешник становится равен своей любви?За колючей проволокой земной тюрьмы,за поминальным столом с безносою, в многотрудный часподземельных скорбей, без ушедших мыкое-как выживаем — но как же они без нас?***Все ли в мире устроено справедливо?Протекает в лугах река, а над нею ива,То роняет листья, то смотрит в ночную воду,Не спеша оплакать свою свободу.А над нею звезда лесов, блуждающая невестаМолодому камню, себе не находит места,Тыркается лучами в пыль, и, не зная солнца,Неизвестно куда, неизвестно зачем несется.А над ней человек — никому не муж, не любовник,Он свечу восковую сжимает в зубах неровных,Нерадивый хозяин неба, незаконный владелец суши,Указательными он зажимает уши,Распевает под шум ветвей, босою ногой рисуяЧерный крест на песке, никому особо не адресуяНи огня своего, ни ненависти, ни печали.Сколько раз мы с тобою его встречали —Сколько раз воротили взгляд перед тем, как зябкоБросить монетку в его пустую овечью шапку…
