Здесь, в шестьдесят шесть лет, я наконец понял, что жизнь движется по прямой лишь до определенного момента. Потом линия начинает слегка закругляться, и в конце концов круг замыкается. Я достиг возраста, когда эта перемена уже совершилась. Когда уже готов пренебречь всем, что когда-то привлекало новизной, — всем, что требовало усилий. Продолжение превращалось в пародию, разыгранную в старых декорациях моего психического состояния.

Мания «навязчивых призраков» являлась разновидностью этого состояния. С трех до двадцати девяти лет я жил в Кракове. Время, проведенное в Боженчине и Поронине, где отец работал начальником почты, почти не в счет. Выходит, я не покидал Краков двадцать шесть лет. За эти годы накопилось много внешне незначительных событий, а потом я уехал очень далеко и тридцать три года провел на разных континентах. Теперь же снова оказался в городе на Висле. В городе, который можно обойти за день медленным шагом, не торопясь. И вот каждый раз, когда я выходил из дому, меня преследовали «навязчивые призраки». Выражалось это в том, что время словно раздваивалось: настоящее и прошлое шагали рядышком. Например, прохожу мимо Марьяцкого костела и вижу: навстречу идет молодой человек. Мы приближаемся друг к другу, и вдруг я догадываюсь, что этот молодой человек — я сам. Нас разделяет только разница в возрасте — пятьдесят лет. Молодой человек исчезает, прежде чем я успеваю обратиться к нему.

Сначала «навязчивые призраки» встречались по нескольку раз в день. Потом реже и реже. И наконец исчезли совсем.

Замеченные мной изменения касались, главным образом, внешних сторон жизни. Краковяне стали иначе одеваться, питаться, иными стали квартиры в новых районах Кракова. Но самое главное — это была уже не «Польская Народная Республика», а просто Польша. Без сомнения, перемены намечались к лучшему. Но что-то сохранилось — например, краковский акцент, который я услышал, едва сам научившись говорить. Или прежнее высокомерие по отношению к приезжим из других районов Польши, то есть склонность считать себя лучше других. Та же провинциальная обособленность, те же «венки» [10] летом и те же балы зимой. В прошлом, будучи частицей Кракова, я в этом охотно участвовал. Теперь, после того как я объехал полмира, мне казалось это смешным.

Но проблема заключалась не в самом возвращении. На чужбине я мог говорить о Польше все, что считал нужным. Я был там один — остальные говорили на другом языке. Вернувшись, я оказался перед выбором: или молчать, или разговаривать с соотечественниками, взвешивая слова, потому что нас тут тридцать шесть миллионов и каждый поляк может придерживаться другого мнения. За границей все в окружении поляка-эмигранта, как правило, безмерно обожают Польшу, и в том же духе он старается воспитывать своих детей. Но это лишь видимость. Каждый думает по-своему, и свои мысли не открывает (или не умеет открыть) никому. Даже самому себе. Это наивно, поскольку у иностранцев голова занята другим, и они удивились бы, узнав, что поляки так любят свою страну. Типично польская мания — уверенность в том, что весь мир сгорает от интереса к нам.

Все годы, живя за границей, я помалкивал насчет Польши. Только вежливо отвечал на вопросы, которые мне там задавали. Впрочем, вопросы были редкими и корректными. Из этого я заключаю, что за границей сведения о Польше невелики и неразумно потчевать ими чужестранцев против их воли.

После возвращения мне как-то пришлось рассказывать о заморских странах случайно встреченному земляку. Не люблю рассказывать, предпочитаю слушать. Считаю, что, рассказывая, не узнаю ничего, чего бы я не знал, а слушая — могу узнать многое. Но земляк проявлял любопытство и имел на это право. Иначе он не узнал бы о себе ничего нового. Однако я опускал лишние подробности, зная его чрезмерную чувствительность к «заграничной» тематике. Невозможно было предвидеть, что его уязвит.

Предчувствовал я проблемы и посложнее. После возвращения от меня ждали высказываний по «принципиальным вопросам». Принципиальные вопросы касались того, о чем большинство поляков писали и говорили, не имея, по сути, понятия, о чем идет речь. Болтали, однако, беспрестанно, потому что отсутствие своего мнения считается отсутствием культуры, хороших манер и вообще чем-то недемократичным.

Вскоре после возвращения я подписал с «Газетой выборчей» договор на еженедельные очерки. Потом они стали появляться каждые две недели. Соглашение было прервано три года назад из-за моей болезни. Но в течение пяти с лишним лет я писал очерки и сейчас вижу, что результат получился удручающий. В них обнаруживается вся неловкость и нелепость ситуации. Впечатление хорошей мины при плохой игре. Прошло без малого пять лет, пока я заново приспособился к Польше.

Очерки 1997–1999 годов собраны в книгу. Они не слишком удачны, и только некоторые я признал бы, если бы написал их за границей. Беспомощность в польской тематике и необходимость вживаться в чуждую перспективу преследуют меня как автора и по прошествии семи лет.

Принципиальные вопросы… Плохо уже помню, чего от меня ждали. Польша меняется на глазах. Ясно, тогда я был в моде — чего только от меня не ждали. Например — сегодня уже могу это открыть, и сегодня в это невозможно поверить, — чтобы я стал директором одного из двух крупнейших в Польше театров. Или чтобы принял в дар — как доказательство народной благодарности — квартиру от города Кракова и поселился в ней. Это не смешно, я вижу в этом нечто серьезное — доказательство трогательной наивности поляков. В порыве сердечности и гостеприимства они готовы многим пожертвовать для приезжего, а потом горько сожалеть. И неважно, оказался ли я достоин такой чести или нет. В скобках замечу, что обычные авантюристы могут на это рассчитывать. В одном я уверен: за семь лет жизни в Польше я ни разу не столкнулся с проявлением ненависти или хотя бы зависти. А ведь к чему-то подобному тоже был готов. И за это я полякам искренне благодарен.

Наконец, последний и самый важный повод к возвращению. Моя последняя пьеса «Преподобные» написана в 1996 году, в Мексике. Пришла пора писать новую. Осенью 1998 года я поехал в Неборов. И тут стало ясно, что проблема серьезнее, чем мне казалось. Если то, что писал Ян Блонский, когда я жил за границей, верно, то дело обстояло так.

К моменту отъезда на Запад мною было уже написано семь пьес, но только одна из них могла так-сяк служить основой для «полнометражного» спектакля. Остальные, с точки зрения репертуара, мелочовка — самостоятельные одноактные пьесы. Настоящего успеха я добился лишь за границей, написав вещи даже слишком объемные — то есть в трех солидных актах, — которые можно было ставить в любом театре. И Ян Блонский высказал интересную мысль: будто я способен выразить суть лишь в ее, так сказать, «сверхъестественном» — но не «обыденном» — виде. То есть я должен подняться до уровня абсурда, гротеска, странности и причудливости. Только если увижу что-то необычное и таинственное — могу свободно раскрывать тему.

Что-то в этом было. Правда, позже я доказал, что способен убедительно изобразить действительность и в ее натуральном виде — например, в форме киносценария, — но памятные слова Яна Блонского, несмотря на минувшие тридцать три года, вдруг ожили и заставили задуматься: неужели, вернувшись в Польшу, я снова наткнулся на ту же проблему, которая преследовала меня еще до отъезда?

Новую пьесу — «Гости Авраама» — я завершил в мае 1999 года. Она до сих пор не поставлена ни в одном театре — ни в Польше, ни за границей. Правда, ее показали на Польском телевидении, но любой драматург знает, что это не одно и то же. Такую неудачу я воспринял как поражение, и в этом нет ничего удивительного: впервые за все время театры прошли мимо моей пьесы — театры всех стран. Не каждый автор так заканчивает. Некоторые, умирая, знают, что в эту самую минуту на сцене играют его пьесу. Я, правда, к счастью, еще не умер.