Именно тогда я открыл для себя небо. Буквально. Может, потому, что впервые стал жить на небывалой для меня высоте — почти под небесами? До тех пор я жил в одноэтажной провинции, и даже в Поронине — всего лишь на втором этаже. А здесь аж на пятом! Для моего росточка тогда — головокружительная, невообразимая высота. Целыми днями я сидел и смотрел в небо, следил за облаками. Открывал целые архипелаги, подвижные бухты, зыбкие озера и причудливые острова. Открытие было двойным: ведь я никогда не видел моря, а благодаря облакам, сам о том не ведая, увидел море в первый раз.

Однажды я заметил в небе аэростат. Тоже впервые. Он плыл спокойно и уверенно на фоне фантастических облаков. Я радостно приветствовал его. Догадывался, что внутри люди, но никого не видел. Да и невозможно было разглядеть их в этой великолепной громадине.

Тогда же открыл я и свое призвание. С нами жила младшая сестра отца, студентка Ягеллонского университета, и однажды в ее отсутствие я нашел стопку бумаги, приготовленной ею к экзаменам. Белой чистой бумаги. Я сплошь заполнял листочки каракулями и очень этим увлекся. Поспешно оставлял на каждом несколько штрихов и тотчас брался за следующий. Помню, сам физический процесс доставлял мне наслаждение. Позже я занялся этим основательно и не могу остановиться до сих пор.

Умер отец Лешека Круля, моего приятеля из Прокочима, и мать Лешека тоже переехала на улицу Бандурского. В их доме бывал поручик авиации, будущий герой битвы за Англию [12] . Мы с приятелем тайком им восхищались. И еще на улице Бандурского жил Борис Билевский, у его отца был автомобиль.

Политические события также не проходили мимо меня. Помню похороны Пилсудского, Заольжье и «О вождь, веди нас на Ковно» [13] . Я был тогда ярым патриотом. А кем еще мог быть ребенок?

Мои «политические взгляды», если можно так выразиться, были такими же, как у родителей и у большей части общества: умеренный антисемитизм и горячая поддержка генерала Франко. Я безоговорочно верил в разные ходячие мифы, байки и широко распространенные предрассудки.

В 1935 году мы перебрались на Келецкую, что в полукилометре от улицы Бандурского. Вероятно, в связи с рождением сестры. Новая квартира была попросторней. Мать приехала в пролетке — обычное тогда средство передвижения — вместе с сестрой, поразительно крохотной.

Квартира на Келецкой размещалась на первом этаже. Южные окна смотрели в сад и на отдаленные особняки. В окнах, выходящих на запад, виднелась улица Бандурского — между нею и нашим домом простиралось поле. В подвале вместе с женой и маленькой дочкой проживал пан Плачек. Он держал продовольственный магазинчик, размещавшийся тут же рядом. Пан Плачек, помнится, скрывал в пристройке к гаражу какую-то таинственную лошадь. Но я никогда не видел эту лошадь в упряжке.

На втором этаже в квартире с фасада жил капитан Лично вс кий с женой и двумя сыновьями-подростками. Когда грянула война и началась оккупация, немцы приказали всем нам переселиться в Подгуже [14] . Семья Личновских тоже получила там жилье и разместилась напротив, на Беднарской улице. Дальнейшая судьба капитана мне неизвестна. Скорее всего, он попал в лагерь для военнопленных.

В сентябре 1937 года началась школа. Это было важное событие в моей жизни, и, как я теперь понимаю, оно в немалой степени повлияло на выбор профессии: я стал писателем. Начались занятия невинно, почти вероломно — с игры. Несколько десятков лет назад подход к детям был иной, чем сегодня. Мой пример касается только отношения к нам в Краковской мужской школе имени Св. Николая. В то время я еще не умел отличать притворство от правды. На первом в моей жизни уроке меня приветствовали с преувеличенным радушием. Нам раздали мишек, массу других игрушек и разрешили играть вволю. Я ожидал непосильных заданий, и столь неожиданный сюрприз весьма обрадовал меня и моих семилетних одноклассников. В атмосфере игры и беззаботности мы и провели этот первый урок, в то время как озабоченные мамаши ждали нас в коридоре. Ничего удивительного, что после урока, расходясь по домам, мы говорили о школе с энтузиазмом. На следующий день, когда мы с тем же энтузиазмом явились в школу, оказалось, что мишки и всякие игрушки исчезли. И больше не появлялись. Они служили приманкой. Открылась правда: самое главное в школе — учиться писать и читать. С того дня и поныне я предпочитаю правду притворству.

В июле, когда я закончил второй класс, мы всей семьей отправились к маминому кузену Людвику в Камень, что в Жешувском воеводстве. Отец с нами не поехал. В связи с напряженной ситуацией он вынужден был остаться: почта и железная дорога получили особые распоряжения на случай мобилизации.

Это был замечательный июль, но тогда все месяцы были замечательные. Спустя много-много лет я спросил у кого-то, почему в детстве каждый месяц — замечательный, даже зимний, а потом — всё уже не так. И получил интересный ответ: «Очень просто: в детстве мать вселяет в тебя ощущение безопасности и тогда все месяцы кажутся безоблачными. Но позже, если у твоей матери появляются проблемы, все меняется».

Я подумал: действительно — с началом войны хорошая погода кончилась как бы навсегда. Только после ухода немцев снова распогодилось. Ненастье продолжалось, пока у взрослых хватало забот.

Вернемся в июль 1939 года. Мы с матерью, сестрой и чемоданами поехали на пролетке на Краковский вокзал. А потом поездом из Кракова — через Тарнув — в Жешув.

В Тарнуве мы, против ожидания, стояли очень долго. Кто-то взорвал на станции камеру хранения. В купе говорили, что это немецкие диверсанты [15] . Началась паника, почти истерика. В дорогу я прихватил «Похождения Синдбада-морехода», в виде комикса, и, понимая всю серьезность ситуации, читал эту книжку, одновременно прислушиваясь к сообщениям с перрона, где люди бегали взад-вперед и кричали. Я был порядочно этим обеспокоен, но не меньше меня волновали и приключения Синдбада-морехода — характерный пример раздвоенности моего сознания во время войны. Наконец поезд тронулся и мы продолжили путь.