— Ну, и хер с ними, нам больше достанется! — сказал Колосков, но мне показалось, что он раздосадован. И, как бы успокаивая себя, бросил в пространство:

— Офицеры, а гранаты боятся!

Меня вначале тоже напрягала лежащая на столе «эфка», но когда первая литровка пошла к концу, я расслабился. Ну, граната, ну, лежит — и что тут такого?

— А из-за чего вообще вся каша заварилась? — спрашиваю я, ощущая, как с каждым стаканом укрепляются узы, связывающие меня с полковником Колосковым.

Тот усмехается.

— Вначале боролись за независимость — против португальских колонизаторов, потом между собой — за свободу. Народное движение МПЛА, фронт ФНЛА, союз УНИТА… Все за освобождение Анголы! Мы и кубинцы МПЛА поддерживали, ЮАР и Заир — УНИТА…

— Чего же они свободу-то поделить не могли?

Колосков смеется.

— Да какую свободу? Тут нефть, алмазы, уран, молибден! Кофе, красное и черное дерево, богатые рыбные запасы… А у этих обезьян средний срок жизни сорок пять лет! Вот и прикинь хер к носу, кто и за что воевал… Наливай!

Чем больше мы пили, тем больше мрачнел начальник базы. Потом он зашел в дом, а когда вернулся, в руках у него была обшарпанная гитара. Если бы он вынес автомат или гранатомет — это было бы более естественно. Но гитара в руках изрядно опьяневшего медведя… Опьяневшего и впавшего в черную меланхолию… Медведь резко ударил по струнам.

Пел полковник неважно, скорее, не пел, а рычал, правда, от души и с чувством. Если бы не лопнули струны, концерт мог затянуться надолго. Но гитара вышла из строя, и он стал жонглировать гранатой: одной рукой подбрасывал, а другой ловил. Подбрасывал и ловил. Хамусум незаметно исчез. Граната взлетала вверх и падала, взлетала и падала.

Я уже знал, чем все это кончится, и прикидывал: успею ли я перепрыгнуть через перила, отбежать и упасть на землю. Вон за тот бугорок.

— Ты знаешь, ученый, кто напротив тебя сидит? С кем ты пьешь водку?

— Так точно! — молодцевато отрапортовал я. Как бы ни чудил начальник базы, сейчас ссориться с ним не стоило.

— Я пью с полковником Колосковым!

— А вот и нет! — Он перестал жонглировать и принялся пристально рассматривать гранату. Как будто никогда ее не видел.

— А это что? — Свободной рукой он обвел пространство вокруг, захватив и настороженно выглядывающего из-за угла Хамусума, и виднеющиеся в сумерках казармы, и невидимый плац.

— Это российская база. Учебный центр.

— Опять нет! — Полковник навалился грудью на стол. — Нет здесь никакого Колоскова, и никакой базы. Союз уже давно заявил, что в Анголе не осталось ни одного российского военного советника, ни одного специалиста. Так что напротив тебя пустое место. И вокруг ничего нет. Ты сидишь в саванне и пьешь один!

— Нет, — качаю я головой. — Мы пьем вместе…

— С призраком.

Он стукнул гранатой по дощатой столешнице. Одна бутылка упала, оказалось, что она уже пуста.

— Если хочешь знать, наши дуболомы в Союзе признают только пять лет войны: с семьдесят четвертого по семьдесят девятый. Вон, подполковник Огурцов, зам мой, был в отпуске, зашел в военкомат — узнать про надбавки к пенсии, а на него смотрят бараньими глазами: «Какие боевые действия? Да что вы такое говорите, вас там вообще быть не могло!» Вот так, Абраша!

— Вообще-то меня зовут Виталий…

Глаза полковника налились кровью, он сосредоточенно сводил усики чеки.

— Виталий, говоришь… А как ты думаешь, что будет, если я сейчас выну кольцо? Выну и разожму руку? Ты быстро бегаешь?

Копченая селедка, плавающая в водке в моем желудке, стала проситься на волю. И черт меня дернул принять это приглашение на ужин!

— Бегаю. Но двести метров за четыре секунды не пробегу…

Колосков на миг протрезвел.

— Откуда знаешь ТТХ [7] , метеоролог? Время горения запала, радиус разлета осколков… Откуда?!

— На военной кафедре учил.

Он с силой провел ладонью по лицу и отложил гранату.

— Ну, ладно. А что ты серьезного в жизни сделал, Виталя? Как ты товарищу помог в своем этом… сраном метеоцентре? Ну, было у тебя в жизни что-то стоящее, настоящее, мужское?

— Было, — не стал запираться я.

— Ну, расскажи, — Колосков мрачно кивнул. — Если убедишь, кольцо трогать не буду…

Я задумался: что можно рассказать мужественного из жизни метеорологов? Пожалуй, ничего. Если разве все неузнаваемо переиначить…