Ужинали Митька и Темка вдвоем под присмотром Лисены. Она озабоченно хмурила бровки, поправляя расшитую парадную скатерть. Волновалась: не сильно ли легким получился ужин. Пусть уже темнеет за окнами, но мужчины все равно должны есть много и вкусно - именно так она сказала, разрезая истекающую соком свинину и поливая ее густым пряным соусом. Ночные феи, приколотые на корсаже Элинкиного платья - ради гостя, Митька в этом уверен, - казались необыкновенно милыми. Для князя Дина Яисена была единственным теплым огоньком в этот день, полный сборов в дорогу, выматывающих разговоров Темки с родителями и Митькиными воспоминаниями о прощании с княгиней Ладой.

Когда Темка, пребывавший во мрачном расположении духа, раззевался, Митька сказал:

– Иди спать. Я что-то совсем пока не хочу.

Лисена, конечно, не могла оставить гостя в одиночестве.

Остыл чай, сгустилась пленочка на свежем земляничном варенье. Прошел по коридору слуга, погасил большую часть ламп. Опробовал на луну голос дворовый пес. В столовой становилось душно, и они вышли в сад. Долго бродили в потемках под деревьями. А потом Митька и сам не понял, как оказался в комнатке Лисены.

– Помните, князь Эмитрий, мы сидели в беседке?

– Не говори мне «князь», ладно?

– Хорошо. А как тогда?

– Просто - «Эмитрий».

– Мама заругает.

– Но она же сейчас не слышит. А раз не слышит, так лучше вообще - «Митька».

– Придумали тоже, «Митька»! «Митя» - еще куда ни шло.

– Тогда говори «Митя», так даже лучше.

– Митя, - попробовала и фыркнула.

– Именно так, у тебя очень хорошо получается.

– Ладно… Митя. Ну помните, я попросила небесную коровку исполнить мое желание? Знаете, что я загадала? Глупость, вот что! Оно все равно не может исполниться.

– Что же такого ты загадала? Луну с неба?

– Ну вот! Что вы так улыбаетесь, как будто я ребенок? А я не ребенок вовсе! Для меня скоро Весенний бал будет. Понятно?

– Понятно-понятно. Так что же?

Лисена повела головой, откидывая за спину тяжелую косу. Глянула дерзко.

– Я загадала, чтобы вы меня поцеловали! От рыжих волос пахло летом.

– Почему же - не может?

И от упрямо стиснутых губ тоже - летом.

– Почему же?…

…Земляникой, нагретой на солнце. Митьке даже почудился ягодный вкус, и, удивленный, он снова поцеловал Элину.

– Сбылось же?

– Ага.

Глаза у нее, оказывается, рыжие. Как у кошки. Близко-близко, Митька видит, как подрагивают ресницы.

– Сбылось, - как выдох.
– Только я не верю.

– А так?…

Сладкие, земляничные, нежные. Шепчут:

– Митенька, я люблю тебя. Если бы ты знал, как я люблю тебя. Давно уже. Еще с Северного Зуба.

– Ну вот, а я не знал, - огорчился он. Сколько времени потеряно!
– А ты мне снилась. Зимой. В Роддаре.

– Правда?

– Правда. Рыженькая ты моя…

Стучали в ворота. Размеренно, упрямо. Темка сел на постели. Что-то случилось. Бывало, выдергивали ночью, и приходилось срочно мчаться с депешей. Но сейчас за ним прийти не могли. У Темки до сих пор под ребрами колет, как вспомнит королевское: «Убирайся!»

Стук стал громче - теперь колотили в Темкину дверь.

– Княжич, там всадник. Говорит, он князь Лесс.

– Так открывайте!
– громко велел Темка.
– И в столовой пусть накроют.

Он торопливо натянул рубашку, набросил мундир. Успел Марк! По всему выходило, что раньше, чем послезавтра, его ждать не стоило, и Темка боялся, что побратим опоздает, ведь послезавтра - последний отведенный королем день до Митькиного отъезда. Но откуда Марк узнал? Суд был только позавчера, неужели успели расползтись слухи?

Князь Лесс в столовой жадно пил холодный брусничный отвар. Кивнул Темке, не отрываясь от кружки.

– Всю дорогу гнал?

– Угу. Санти там…

– Обиходят.

– Дома кто есть?

– Митька. Я будить не стал, пусть.

– Уф-ф, - Марк повалился в кресло.
– Позови кого, сапоги снять.

Темка кликнул слугу.

Марк с наслаждением пошевелил пальцами босых ног, подумал - и потянул через голову пропотевшую рубашку. Швырнул на пол, к сброшенному камзолу. Темка разлил вино в два бокала. Пододвинул один Марку.