– А ты другой.
– Внучка медуницы повернулась к Митьке.
– Тебе всех не надо, тебе одну, и чтобы любила. Но ты глупый. Тебя любят, а ты не видишь.

– С чего ты взяла?

– Песня сказала.

– Ну и кто же меня любит? Пожала угловатыми плечиками:

– Сам ищи.

Ерунда, хотел отмахнуться Митька, но еще помнилась песня, и теперь чудилось в ней обещание: любят.

Динка отбросила с лица густые пряди цвета гречишного меда, глянула внимательно.

– А еще тебя что-то вот здесь грызет, - смуглая ладошка коснулась его груди, и Митькино сердце толкнулось, отвечая.
– Пойдем.

– Куда?

– К бабушке. Ну пойдем же.
– Она взяла Митьку за руку и повела за собой, словно младшего братишку. Их проводили почтительным молчанием.

В доме медуницы светилось окно, за стеклом сидела кошка и терла голову лапой.

– Видишь, гостей намывает!
– показала Динка.

– Какой из меня гость?
– Митька вырвал руку.
– Зачем?

– Вот чудак! Тебе же надо, пойдем.

Столько в голосе девочки было уверенности, что княжич шагнул в калитку. Прошли тропкой вдоль дома; пес на привязи заворчал, но облаивать не стал. В темных сенях густо пахло травами и ягодой. Динка толкнула дверь, и Митька увидел медуницу. Женщина стояла у стола и процеживала через тряпицу молоко. В ее темно-медовых волосах лежала седая прядь.

– Ну что встал на пороге? Проходи. Повечеряешь с нами. Динка, достань посуду.

Митька переминался у двери, глядя, как Динка расставляет широкие деревянные тарелки и щедро сыплет в них первую пахучую землянику.

– Вы зовете меня за стол, а я был с теми, кто убивал вас. Там, в Валтахаре. И потом - тоже.

Динка со стуком уронила на стол деревянные ложки, испуганно оглянулась на бабушку. Медуница качнула головой.

– Сейчас ты пришел не как враг. Садись.

Он не должен был переступать порог, но, повинуясь ласковому голосу, прошел к столу.

В тарелку полилось молоко, тягуче опустился мед.

– Ешь.

Митька послушно взял ложку. Обычно любимое лакомство сейчас казалось безвкусным.

– Ты теряешь виллен, - сказала медуница.

– Что?

– Волю… Нет, не так.
– Она свела в задумчивости брови.
– У вас нет такого слова: «виллен». Воля, сила - только лепестки виллена. Судьба ведет человека, но и человек меняет судьбу - это и есть виллен. У одного он силен, у другого - слаб. Ты понимаешь меня?

Митька кивнул. Марк - вот уж у кого сильный виллен.

– Твой виллен похож на дерево, подсушенное жарким ветром. Напои его, пока не поздно.

– Как?

– Если ты спрашиваешь об этом, значит, я права, и твой виллен действительно уходит.

Митька провел пальцем по столешнице: древесный узор напоминал летящую птицу.

– У моего рода нет покровителя. Медуница из Валта-хара сказала, что мы прокляты. Она не ошиблась. Вы говорите - «виллен». А я не знаю, как мне искупить вину. Перед вами, перед моим покровителем. Я… вы можете выгнать меня. Да вы на порог меня не должны были пускать. А я хочу просить вас о помощи.

Медуница ждала, и Митька вытащил завернутый в платок лист.

– Вы можете прочесть?

Медуница отвела листок подальше от глаз, присмотрелась к буквам.

– Да.

– Прошу вас!

– Но не сейчас. Когда мы умираем, нам открывается путь в Сад Матери-заступницы, к священным животным, что живут там. И перед калиткой Сада мы начинаем понимать язык, на котором они говорят. Найди умирающую медуницу, и она ответит тебе.

Дурацкий смех царапнул горло.

– Спасибо, что не посоветовали убить вас.

Митька ждал, что медуница оскорбится или разгневается, и готов был принять и то, и другое. Но та сказала:

– Бедный мальчик.

Хуже этого ничего быть не могло.

– Простите.
– Митька рванулся из-за стола.
– Простите!
– крикнул уже от порога.

Он выскочил, зацепившись за что-то в сенях и задев плечом пук сушеной травы. Залаяла на убегающего собака. Митька свернул в сторону реки, на бегу расстегивая камзол и подставляя ночному ветру грудь, в которой металась, визжала и кусалась крыса. С шумом сбежал по склону - из-под сапог срывалась глина, и Митька чуть не упал. Рухнул у воды, замочив рукава по локоть, наклонился и начал пить, точно пес, а не человек. Холодная, отдающая тиной вода остудила крысу.