Лаура сидела у окна в той же комнате, куда в первую ночь ее принес Ичивари. Раскладывала на столике золотые монеты, гладила их и улыбалась. Снова убирала в красивый мешочек на ленте, подвешенный у пояса, и опять раскладывала. Оглянулась на махига, подмигнула ему:

– Жрачка тут хлафски вкусная! Еще бы, эта баба – самая дорогая бледа на всю Тагорру, слышь? Король, и тот ей платил, ны… Надо было стребовать сорок золотых. Но нам и так хватит, Костес. Гляди: все настоящие, я не тупая, я проверила дважды. Купим домик. Я буду белошвейка, вот житуха! Абыр сдохнет от злости. Или лопнет.

Подвинув кресло, Ичивари сел к окну и глянул вниз, на парк и двор. Еще ночью он понял, что деревья все высажены в особом порядке, для красоты. Теперь смог сверху рассмотреть толком и понять, чего добивались слуги своим усердием. Красиво… Нелепый мир. В нем так много интересного и умного, а души нет и света божьего, о котором проповедуют все гратио, тоже нет. Махиг отвернулся от окна, внимательно поглядел на Лауру: отмытую до золотисто-смуглого цвета кожи, с уложенными в прическу волосами, в новеньком платье, веселую, улыбчивую. Искорки в глазах вон так и прыгают… И нет даже самого слабого отзвука на попытку коснуться души.

– Лаура, ты кричала ночью тогда, в лесу. Звала меня и делала нечто еще. Давала мне силу и право асхи… Как же объяснить-то?

– Нет! – Девочка вскочила, смахнув монеты на пол, и замотала головой. Из глаз брызнули слезы, лицо исказилось. – Нет! Я обычная, нет силы, ничего нет! Я не арпа! Просто совпало. Иногда совпадает. Я пугаюсь грозы и кричу, а потом злые люди говорят: сначала я кричала, потом пошел дождь. Они врут! И ты врешь, даже ты, да как ты можешь! После всего, что было… Я за тобой из дома ушла! У бледы живу и третий день не хожу в храм. Слуг ее мерзких, бесхвостых хлафов, терплю…

Гнев иссяк, Лаура сердито вытерла слезы, упала на колени и стала собирать свои монетки, пересчитывая их и снова пробуя на зуб. Дверь приоткрылась, в щель боком протиснулась Тори с большим подносом, полным еды. Прошла через комнату, поставила поднос на стол и улыбнулась. Лаура презрительно хмыкнула, поглядела на пищу и нехотя кивнула – годится. Ичивари решил не продолжать расспросы: и так ясно, что толковой мавиви из маленькой жительницы Тагорры не получится. Разве будут духи через силу лезть в душу? Оберегать пытаются, но ощущают отказ и приходят все реже… Тори еще немного постояла, улыбка на ее лице погасла. Девочка отвернулась и пошла к дверям.

– Тори, а где кукла Лауры? – спросил Ичивари, быстро пересекая комнату и открывая дверь перед безголосой служанкой. – Наверное, потерялась…

– Эта черная хлафка присвоила ее себе, – чавкая и хихикая, буркнула Лаура. – Пусть, ты мне еще сделаешь такую. А какого нерха? Получше сделаешь, ны… Эту мы продадим. Монет двадцать серебром можно попросить. Ахныреть, как здорово!

– Я еще не закончил ее, – негромко сказал Ичивари, задушивая гнев и усердно делая голос ровным.

Тори юркнула в щель и пошла по коридору. Махиг тоже покинул комнату и заспешил следом. Здешнего деления людей на говорящих и лишенных речи он не понимал, но видел: для Лауры оно существует. Свое отношение к Тори нелепая арпа полагает естественным и даже хорошим. Но Тори плачет, и ему, Ичивари, это понятно. Ему стыдно за свою знакомую, невесть зачем приведенную в дом и метко названную Вики обузой… Тори сбежала по лестнице, прошла боковым коридором и открыла дверь комнаты. «Видимо, своей» – так решил Ичивари, останавливаясь на пороге и рассматривая примечательное жилище. Вазы, много цветов и просто веток. Некоторые живые, зеленые, иные сухие, сложной формы. Все вместе они расставлены так причудливо, что создают не тесноту, а уютность… Тори открыла сундук, уже не пряча слезы, стерла их тыльной стороной ладошки. Добыла куклу и протянула Ичивари. Стала быстро что-то показывать жестами. Сперва махиг не понял, но затем вгляделся и разобрал: Лаура уже один раз продала куклу…

– Двадцать монет серебром? – негромко уточнил Ичивари, устраиваясь на полу и рассматривая куклу.

Маленькая рабыня кивнула и снова начала показывать знаками, всхлипывая и растирая слезы. Сделалось ясно, что, помимо денег, ловкая арпа выпросила и просто забрала без спроса зеркальце, мешочек, платок на шею и еще невесть сколько мелочей.

– Ты на нее сердишься?

Тори замотала головой, оглядела свои заросли, разводя руками и что-то разыскивая. Наконец уверенно указала на сухую ветку. Изломанную, поникшую, но все же интересную. Махиг вгляделся и согласился: чем-то похожа на сложную и больную душу Лауры. Человек ведь она неплохой, но строит из себя невесть что. Натерпелась… Привыкла, да и люди вокруг такие – только дурное подсказывают, норовят окончательно доломать согнувшуюся душу.

– Клей бы добыть, – вздохнул Ичивари. – Надо нам доделать куклу.

Девочка снова заулыбалась, в глазах разгорелся огонек приязни. Показала – сиди, жди. И убежала. Махиг избавил куклу от тканей, в которые ее бережно завернула новая хозяйка. Достал нож, приладился и начал доделывать лицо, вытачивать и подправлять пальчики на ручках и ножках, выглаживать плечи. Когда вернулась Тори, он почти закончил. Виновато осмотрел горку мелких стружек. Пока Тори убиралась, срезал прядь своих волос и сделал кукле ресницы и прическу. Получилось неплохо, даже захотелось собой гордиться.

– Плохо быть младшим в семье, – вздохнул Ичивари, передавая готовую игрушку. – Я ведь хоть и зовусь дома старшим сыном, но это такой обычай… У меня две сестры и обе старше меня, я никогда не оберегал их, зато они меня нянчили, как живую куклу. Ух я и злился!

Тори почти беззвучно засмеялась, трогая лицо куклы и продолжая ее рассматривать, гладить волосы и касаться иголок ресниц. Потом взялась укутывать снова в ткань. Серьезно, деловито…

– Вот и пришлось мне делать кукол чужим сестрам, – продолжил жаловаться Ичивари. – Еще я умею вырезать лошадок, белок и сильных бизонов. Медведя однажды сделал, даже деду он глянулся.