– Это недопустимо, – холодно и решительно сказал прементор.

Вики кивнула, подцепила Ичивари под локоть и повела к краю причала. Чернорукавники сопровождения уже спешились и встали широким полукругом, никого не допуская близко. Ичивари улыбнулся, погладил светлую кожу руки. В запасном платье мамы Юити любимая женщина выглядела бесподобно, она казалась такой домашней и родной.

– Живая. Я так рад. Вики, ты все же вмешалась и спасла всех нас. Ты будешь по праву наилучшей женой для сына вождя, никто не посмеет даже усомниться. Вики…

– Я остаюсь, – без выражения процедила женщина, морщась, а затем отстраняясь и делая шаг назад. – Глупый малыш Чар, такой большой и такой смешной! Мне было занятно с тобой. Я вернула имение, я обрела новых союзников и упрочила свою репутацию. Я получила все, о чем и мечтать не смела! Даже отомстила герцогу… Ты был самым выгодным и самым опасным из моих предприятий, о украденный сын вождя. Но, как говорится, в любой игре следует вовремя остановиться и снять банк… Я это умею. Иди. Там твой корабль и твоя жизнь.

– Но я люблю тебя, – непослушными губами выговорил Ичивари, ощущая, что худшие пытки берега тагоррийцев ничуть не позади… – Вики, я знаю, это было больше, чем просто игра. Ты и я… мы очень разные деревья, у нас разные корни, но мы срослись стволами. Накрепко. Навсегда.

Женщина резко рассмеялась, сделала еще один шаг назад. Покачала головой:

– Я не буду ходить в нелепом постыдном платье до колена. Я не буду чистить глиняные горшки этими вот руками, они не для грязи, они белые. Я не готова бегать по лесу босиком, жить впроголодь и мерзнуть зимой. Я не желаю слышать, как воют волки. Иди, там твоя жизнь. Здесь моя. Мы мило развлеклись – и довольно. Ты мальчик, я взрослая женщина. Мы расстаемся, и это правильно. Только так и может все закончиться. Плывите домой, дикие люди дикого леса. За пять дней я намыла больше золота, чем за три предшествующих года! Зачем ты мне нужен теперь?

Вики снова расхохоталась, громче и суше, смех стал похож на кашель. Она резко повернулась и пошла прочь от берега, к прементору. Встала с ним рядом, на миг склонив голову для благословения. И снова указала рукой в ночь на востоке, что означало «иди»… Один из чернорукавников набросил на плечи Вики широкий плащ, складками ниспадающий до земли. Та благодарно кивнула и укуталась в одеяние, скрывающее платье Юити.

Ичивари кивнул. Еще немного постоял, глядя себе под ноги. Пришлось разматывать повязку на руке, сдирать ее, прилипшую к ранам на пальцах, чтобы отпустило это тупое и жуткое онемение. Боль – она иногда во благо. Помогает очнуться и не стоять столбом, чувствуя себя сгоревшим, как несчастный корабль, познавший всю силу ариха. Ичивари ссутулился, больше не пряча усталость. Отвернулся, зашагал к берегу и почти упал на руки Гимбе. Тот подхватил друга, усадил на широкую лавку большой лодки, закрытой от борта до борта дорогими коврами.

– Чар! – взревел Гимба, сминая ребра и выдавливая из груди весь воздух. – Чар, ну ты подрос! Гляди, плечи чуть раздались, хорошо… Откормим, полечим, и будешь лучше прежнего. Ух и гнилой у них берег! Ар-р, домой я хочу, домой!

Лодка летела, моряки-тагоррийцы старались вовсю, чтобы поскорее избавить бухту от кошмара присутствия Бешеного Бизона.

Сын вождя сидел, с изумлением рассматривал растущий впереди борт корабля – невиданного, ладного и легкого. На палубе, обнявшись, стояли Шеула, Тори и мама. Сын вождя неуверенно улыбнулся онемевшими губами и понял: хотя душа лопнула и кровоточит, но он это все же переживет. Мама здесь. И дед. И – вон он, тоже подошел к борту – Джанори…

– Домой, – сказал Ичивари, едва слыша свой голос. – Домой.

«Типпичери» оделся в паруса, серо-розовые, вечерние, нарядные. Вполне достойные большого и важного события – спасения сына вождя и начала пути к зеленому миру. Очень скоро бухта осталась позади, море расправило гладь вод, отодвигая складки берега все дальше и дальше назад. Ичивари, впрочем, не оборачивался. Рядом сидела Шеула, старательно обрабатывала раны, ругалась на злодеев-тагоррийцев и даже всхлипывала, сочувствуя. И Тори свернулась на коленях, сначала слушала и поддакивала, а потом заснула. Мама гладила по волосам, волны качали корпус кораблика… Было посильно жить и терпеть боль. Руки белые – не для грязи… Ичивари прикрыл глаза и постарался не думать. Совсем не думать ни о чем, а слушать маму, Шеулу и асхи, великого и переменчивого, глубинного и тайного, подвижного и не покидающего чашу дна текучего покоя… Серого, как глаза Вики. Пришлось тряхнуть головой и искать новый способ отвлечься.

– Накопление избытка запасов пищи и иных благ ведет к возникновению торговли, она неизбежно создает мерило ценности, удобное для передачи… Если не золото, то бумаги, это ничего не меняет, – тихо говорил Джанори. – Мы будем торговать, Магур. Появится мерило ценности. Оно было у нас до войны, я читал записи. Особым образом обработанные пластины раковин. Деньги. Они не лишили нас души.

– Не умели мы торговать, мы занимались примитивным меновым процессом, – отмахнулся дед. – Настоящая торговля состоит в ином. Опять же мастеровые, люди, не занятые выращиванием хлеба или охотой, – их не было. Теперь они есть. И я полагаю, есть разница, золото будет или бумага. Не желаю я видеть изуродованного русла реки. Бумага может отражать закон данного слова, золото есть неверие слову, оно самоценно и бездушно куда более… Джанори, эта война будет труднее всех прежних. У нас нет зримого врага.

– Но мы все же его знаем, и знаем куда лучше, чем до плавания «Типпичери». У нас выросло уже два поколения оружейников, гончаров, есть строители и стеклодувы. Будут врачи, Шеула обещала передать в университет записи Рёйма. Ты прав, мы меняемся. И надо понимать как и задавать направление движения.

– Значит, надо заниматься не деньгами, а их распределением и ролью этого мерила в жизни, – вздохнул дед. – У тагоррийцев деньги есть вершина ряда ценностей. Они решают все, орден владеет землями и рабами, без денег даже ему не сохранить власть над душами. Этот занятный лжец Томизо вручил Гимбе красиво переплетенные Скрижали. Я прочел уже немало… Там на каждой странице упоминаются деньги, и место их указывается неявно, но вполне определенно. То самое, высшее.