– Полагаю, вы успеете обсудить без нас еще очень много такого, что вызовет горечь и боль, столь сильные, что их не перетерпеть без крика, – невозмутимо предположил гратио. Но – позже. Я спросил тебя, как гратио, при двух уважаемых людях, и я жду очень короткого ответа. Или «да», или «нет». Лаура, все воистину до боли просто: вот отец твоего ребенка. Он довольно скоро умрет, если не случится неведомое и неподвластное мне чудо. Будет поздно что-либо менять, а я знаю, что ты захочешь менять и не простишь себе несказанного теперь. Очень больно уходить, унося бремя тяжкой вины, но не менее тягостно жить, отказав в прощении. Сейчас он в сознании и еще можно хотя бы это изменить, позже…

– Иногда я тебя ненавижу, Джанори, – тихо отозвалась Лаура. – И тебя, и тем более Магура. Вы лезете в чужую жизнь, словно у вас есть право. Вы заламываете руки и не даете принимать одни решения, а потом так же подло вынуждаете принять иные. Если ты опять заболеешь зимой, я опять не приду тебя лечить, так и знай. Как я радовалась, когда Ичивари поехал к наставнику! Когда старый хитрец Магур сам попал в ту же западню!

– Ты не радовалась, – спокойно уточнил Джанори. – И не лечила меня зимой, но ставила под дверь медвежий жир и пресный, неправильно сваренный батар. А сама убегала. Но если ты промолчишь теперь, от несказанного убегать будет некуда.

Тишина, время от времени разбиваемая звоном донышек горшков и чашек, тянулась и донимала болью. Ичивари сидел, по-прежнему подпирая спину гратио, и с ужасом твердил себе: «Ты мог бы натворить точно то же самое. Без Джанори ты не имел бы даже надежды попросить о прощении, а сам бы не решился. Утери сам тоже никогда бы не пришел и не сказал, потому что такое не прощают, даже Плачущая от него отвернулась…»

– Да.

Ичивари вздрогнул, в первый момент приняв сдавленный голос за подтверждение своих мыслей, – не прощают. Потом неуверенно покосился на травницу. Та прекратила переставлять посуду и молчала.

– Я, гратио Джанори, признаю сказанное, – с немалым облегчением кивнул бледный, выглядящий сейчас белее коры березы, – и объявляю тебя женой Утери, махига из рода…

– …лиственницы, – шепотом подсказал Банвас, взирая на гратио с гордостью. – Пошли? Джанори, теперь я буду тебя носить, вождь куда-то отправляет Чара. Срочно.

– Пошли, – покладисто отозвался гратио. – Надеюсь, кобыла смирная? Я сегодня выдохся, стыдно признать, но все так.

– Я показал конюху вот это, – оживился Банвас, демонстрируя второй кулак, – и он вспомнил, что малый возок починен и на ходу. Пажи уже навалили самого мягкого сена, набросали шерстяных одеял поверх. И проверили, чтобы не было ни ворсинки меха. Вдруг тебе мех теперь вреден? Ты же вроде мавиви, миром признанный.

Ичивари последним вышел из комнаты, чуть постоял, привалившись к стене и слушая, как удаляется уверенный, незамолкающий рокот голоса Банваса. Сын вождя прикрыл глаза и вспомнил себя, занесшего нож и собирающегося зарезать Шеулу. Он слишком сильно хотел казаться взрослым, да и Шеула, в общем-то, не меньше начудила со своим упрямым молчанием… Если бы она приказала змее жалить, вышло бы тоже плохо, вот ведь как… История на батаровом поле, достигшая края неправды и искажения висари, породила Слезу – последнюю надежду на прощение и жизнь без тяжкого бремени вины для них обоих. Сын вождя отказался от высокомерной злобы и не убил, мавиви отказалась от мести и не убила… Что же сделал Утери, раз Лаура окончательно сожгла для него надежду? И можно ли снова оживить то, что утрачено, нелепым обрядом, криво и наспех сметанным из обрывков двух верований?

Дверь приоткрылась. Лаура молча сунула в руку кружку с очередной настойкой, надо думать – успокаивающей. Осушив кружку, сын вождя почувствовал, что может дышать гораздо ровнее.

– Спасибо.

– Откуда ты собирался доставить лекаря? – не глядя на махига, почти нехотя спросила травница. Вздохнула и добавила: – Неважно… Я хотела сказать, что особой спешки нет. Он будет жить еще долго. До новой луны уж точно.

И закрыла дверь…

Из дома Ичивари не вышел – выбежал, ощущая обычную, но не надоедающую никогда радость самостоятельного сотворения маленького чуда: распахиваешь дверь, а за ней открывается тебе целый мир, не ограниченный стенами, свободный и живой… Его загадки притягательны, но совсем не так мрачны и опасны, как тайны людских душ и тем более людского бездушия. Послеполуденное солнце высокое и горячее, оно прочно опирается на колонны света, зримого в легком тумане влажного секвойевого леса. Сам этот день кажется храмом, пронизанным святостью и поющим голосами птиц и ветра своему божеству, имя которого знать не обязательно, чтобы приобщиться к его сиянию и ощутить тепло. Вон и Джанори – приобщается и ощущает, подставив лицо ветру и улыбаясь. Болезненная бледность уже покинула кожу, гратио стало гораздо лучше. Он сидит в повозке, утопая в свежем сене и одеялах. Подушек пажи приволокли столько, что можно подумать – ими-то и будут расплачиваться за полезные сведения.

На середине улицы стоит, замерев и давая собой налюбоваться, священный пегий конь. Заседланный, с парадной цветной уздой, позвякивающей золотыми кольцами и амулетами. Скосил темный глаз на приятеля, всхрапнул и дернул ногой – уже пора? Нет? Снова замер.

Рука отца, вставшего за спиной, легла на плечо, крепкая и уверенная.

– Поезжай, – сказал вождь своим обычным ровным тоном. – Встреть, приветствуй и приведи сюда. Будем разговаривать… Таков удел вождей, Ичи. Быть лучшими воинами и умело избегать права доказать свою боевую доблесть.

Ичивари сбежал по ступенькам, хлопнул по шее пегого.

– С правой ноги! – хором потребовали неугомонные бранд-пажи.

Шагари подобрался, фыркнул, чуть присел на круп, косясь на сына вождя. Не заметил возражений и встал на дыбы, чем привел пажей в полный восторг. Пегий звонко ударил о землю правой передней – и зашагал по улице Секвойи, гордо неся голову и ставя копыта точно и ровно. Привычно и без подсказки повода Шагари свернул к Раздвоенной Сосне, выбрав левый ее рукав. Ичивари крепче и удобнее прихватил ремень подпруги и щелкнул языком, высылая пегого в быструю рысь. Сам побежал рядом, кивая знакомым и с интересом рассматривая оживший поселок, снова наполненный привычным дневным шумом. Словно и не было ни поджога библиотеки, ни страшной ночи, которая едва не погубила Джанори, а может, и всех бледных столицы и даже кажущийся незыблемым мир…