— Быстро, становись на место!

— А я что делаю, товарищ Инспектор?.. Исключительно для того и... становлюсь, пожалуйста!

Он дал газу и, лихо описав широкую дугу, встал в хвост за последней машиной.

Из дверей уже выходили две пары — одна компания — и смеясь наперегонки бросилась к первой машине.

Упрямый таксист, как всегда, не оборачиваясь, ткнул пальцем через плечо, показывая, куда идти. Девушка наклонилась к самому стеклу и показала ему язык. Он это заметил, не отрывая взгляда от подъезда.

Еще одна ночь впустую. Попробовать разве к вокзалу? Из ресторана, вероятно, скоро выйдут последние посетители. Музыка уже кончилась, молчит. Еще одна ночь. И завтра опять все сначала.

Швейцар притронулся к фуражке, провожая мужчину в пышной меховой шапке с дамой в подоткнутом вечернем платье. Мужчина сделал знак рукой. Они подождали, пока подъехало к расчищенному месту очередное такси.

Нет, конечно, не то... Еще одна ночь проходит впустую...

Он давно уже выработал в себе способность в долгие часы терпеливого ожидания, ничего не упуская, видеть все, что происходит вокруг, а думать о своем.

«Точно меня двое, — с усмешкой подумал он: — один стоит как часовой у своего объекта и не мешает другому преспокойно отдыхать, развалившись в кресле, и раздумывать о своих делишках».

Юлия на днях вернулась домой зареванная, с распухшими глазами до того, что, накрывая на стол, сунула чашку мимо края стола. Он нагнулся помочь ей собрать осколки, а она опять расплакалась и села на пол, обняла его одной рукой за шею, все осколки снова рассыпались, и они, обнявшись, добрались до дивана.

— Что, дело плохо? — спросил он, сжал ее лицо в ладонях, повернул к себе.

Ее губы послушно сложились в ниточку, пытаясь улыбнуться. Жалко прищурился ее и без того полузакрытый припухший глаз.

— Дело? Совсем плохо... Грязь, папа... Такая грязь.

— Ты сейчас с ним видалась?.. И ничего?

— Слова... Такие хорошие слова он говорил, и все они правда. И все равно это только слова... Жалко.

— И его жалко?

— И его. Он ведь тоже переживает.

— Все мы всё переживаем, только какими мы выкарабкиваемся из этого «переживания».

— Какими?

— Кто как. Одни, чуть их согнет, ломаются, другие гнутся и распрямляются. Вот как ты.

— Ты правда так думаешь?

Он бодро подмигнул по их обычаю, кивнул, и она, ткнувшись носом, мокро поцеловала его руку, лежавшую на ее плече...

— Соплюшка, — так он ей говорил, когда они когда-то были приятелями. Лет пятнадцать — семнадцать назад.

Она это вспомнила и, сильно хлюпнув, вытирая нос, пошла в ванную к умывальнику...

...На тротуаре появился очень бодрый пьяный в пальто нараспашку и с ходу попытался проникнуть в ресторан. Дверь не поддалась. Он выпятил живот и стал бодать дверь, налетая на нее животом, как тараном. Возник швейцар и через стекло строго указал на табличку «Ресторан закрыт», потом он яростно и угрожающе погрозил пальцем. Пьяный тоже погрозил ему пальцем и показал кулак, гикнул и, ухватившись за ручку обеими руками, рванул во всю силу. Руки у него сорвались, он отлетел и с размаху сел в сугроб. Дверь со швейцаром он, видимо, потерял из виду. Посидел немного, припоминая, что к чему, и стал счищать шапкой верхний легкий снежок с довольно твердой основы сугроба. Видимо собираясь прилечь. Потом что-то припомнил, с третьей попытки вылез из снега, с ненавистью брыкнул то место, на котором сидел, и, надменно запахнувшись, удалился, брезгливо сощелкивая снег с рукавов, единственного места на его пальто, где снега не было.

Инспектор проводил его взглядом, и тотчас мысли его, как всегда, вернулись к жене. Он знал, но никогда не думал о том, что уже только месяцами отмерен срок ее жизни. Этот вопрос был выясненный, и предаваться размышлениям о нем значило думать о себе, о своих чувствах, или о том, что с ним и с Юлией будет, когда они останутся одни, — а думать надо было не о себе, а о ней, о Юлии Юрьевне, Юлии-старшей, его милой юной Юленьке, с которой началась его жизнь. Думать непрестанно, толково, расчетливо — что можно еще сделать, чтоб ей помочь: избавить от боли, тоски, доставить радость.

На днях ему с немалыми хлопотами, с помощью еще двух товарищей удалось получить не то на время, не то совсем, сиреневый куст, готовый распуститься зимой. Когда он привез его домой, закутанным в солдатское одеяло, их с Юлей долго не покидал восторг ожидания, как поразится и восхитится мама, когда ее отпустят на побывку домой, надолго, может быть, даже на целый месяц, как она войдет, прихрамывая, с мороза, уже заранее празднично радуясь, что все трое они еще раз все-таки вместе в своем доме, а тут вдруг в глаза ей бросится этот невероятный, живой летний куст, готовый цвести прямо у них посреди квартиры. Юля уже придумала поставить невдалеке вентилятор, чтоб шевелились молодые сиреневые листики. Все это вовсе не потому, что мама скорей всего уже не увидит даже через окно, как наступит лето и зацветет в институтском скверике сирень, вовсе не потому... Они радовались, когда Прыжок, встав на задние лапки, с любопытством обнюхивал куст. Они сговорились, Юля пошла и купила вентилятор, и, когда его установили поодаль на полу, листики не совсем, но все-таки немножко как-будто ожили...