Он притащил из спальни бумажник, и Андрея неприятно царапнуло по сердцу, когда он увидел, до чего мало там денег. С гадким чувством, что обманывает простака, он взял две десятки из предложенных четырех, отметив, что в бумажнике остается всего три. И постарался сделать веселое лицо. Пускай старик воображает, что облагодетельствовал его двумя десяточками, когда он-то целился не меньше чем на сотню-другую...

Выйдя из дому, Андрей перехватил такси. Назвал дачный адрес, ожидая отказа, отнекиваний. Однако таксист без слова опрокинул рычажок счетчика, они поехали.

Минут через десять совместной езды, как бы попривыкнув друг к другу, они разговорились.

— А то один чудак меня боялся везти на дачу.

Таксист обернулся и со снисходительной усмешкой оглядел пассажира.

— Чудак!.. Он не чудак. Я сам такой чудак был. А теперь не чудак! Что ж, ничего не слыхали?

— Насчет чего? Нет, наверно, не слыхал.

— Вам-то что!.. А то, что их поймали, всю шайку. Всех!.. Стрелять к собачьей матери таких.

Он даже согласился подождать у дачи, пока Андрей наскоро добывал у мамы денег, чтобы вернуться в город с крыльями.

Анне Михайловне было приятно узнать, что отец отделался двадцаткой. И она сказала с горечью:

— Он всегда был такой!

Поужасалась, что от Андрея пахнет вином, взяла с него слово пить только дома, а не в скверных компаниях, ведь она ему никогда ничего не запрещает. Потом напомнила, что ей самой для себя ничего не нужно, она живет только ради него и ради Зины, в конце концов выдала ему двести рублей.

А когда он умчался на такси обратно в город, всплакнула от беспокойства за сына, от несправедливости своего сухаря-мужа, от воспоминания о всех жертвах, действительных и мнимых, которые она принесла ради того, чтоб свить семейное гнездо, вырастить, выхолить детей.

Потом она долго все обдумывала и наконец решила: позвонила Юлии.

— Юленька, — сказала очень осторожно. — Говорит мать Андрея. У меня надрывается сердце. За сына и за вас. Послушайте старую женщину. Я прожила тяжелую жизнь... — она тихонько всхлипнула, — пожалейте меня, я ведь мать. Не ломайте свою и его жизнь, вы так молоды, все еще обойдется. Пойдите навстречу, мы, женщины, должны создавать семью и ради этого... нам приходится столько выносить...

Юлия чуть не швырнула трубку при первых словах этого монолога, но мало-помалу она вдруг расслышала за всеми этими причитаниями, за стертыми словами настоящую боль. Она перестала слышать все неубедительные убеждения, только слышала голос беспомощной, обиженной и усталой пожилой женщины, которая ее о чем-то умоляла. Ей самой захотелось плакать.

— Вы не расстраивайтесь, — жалобно утешила Анну Михайловну, когда та наконец замолчала, ожидая ответа. — Пожалуйста, не расстраивайтесь. У него все будет хорошо. Все обойдется. Поверьте мне — он меня не любит. Он очень равнодушен, ему это все только казалось. Я думаю — он едва ли кого-нибудь и после сможет полюбить. Не знаю... может быть... но едва ли... Я ведь не сержусь, не ссорюсь, не обижаюсь на него, но поймите, вам не надо беспокоиться и меня уговаривать... Мне из-за вас тоже очень неприятно, что вы звоните, честное слово... Мне же самой так горько...

Анна Михайловна слушала с недоумением: что она, дурочка или наглая? Еще она меня утешает!.. А в голосе — слезы... пожалуй, дурочка все-таки... И тут она нечаянно произнесла слова, после которых у Юлии сразу отлегло от сердца.

— Ну, знаете, Юленька, вы только попробуйте, попробуйте помириться с Андрюшей, не мучьте себя и его... Ну, хоть... пока. И может быть, все потом станет хорошо...

— Он что, у вас? — вдруг спросила Юлия.

— Нет-нет... Он уже уехал.

Значит, у нее или был у нее.

— Он мне звонил пьяный!

— Ах, какая вы еще девочка! Он просто сам не свой! Наверное, готов на все, может и выпить... Понимаете, он мечется!..

— Извините, у меня звонят в дверь, — быстро и холодно проговорила Юля.

...После ухода Андрея отец долго ходил по комнатам, неопределенно усмехаясь и машинально потирая руки. В его образе жизни ничего не изменилось за последние дни. Но изменилось очень многое.

Этот с головой ушедший в работу человек, умевший принимать быстрые решения, разбираться в сложных ситуациях и проблемах, обладатель множества знаний и навыков, совершенно не умел думать о самом себе.

Если б его спросили, например, счастлив ли он, он бы пожал плечами и смог бы ответить только, что это не его профиль, как ответил, если бы заводам, которыми он занимался, вдруг вместо тяжелых машин и станков предложили делать балалайки или парусные фрегаты.

Если б его спросили, нравится ли ему его жена, он честно мог бы только сопоставить факты и сделать вывод, что, очевидно, когда-то, лет тридцать с лишним назад, она ему нравилась, иначе ведь он бы на ней не женился! Не так ли? Это было когда-то. А теперь у него было то, что называется «семья» и, следовательно, жена. То, что ребята дали ей прозвище «семьевладелицы», его смешило и нравилось ему, доказывая, что они верно и с юмором разбираются в расстановке сил.