Госпожа Чжан снова села. А Чэнь итай, вытянув шею, угрожающе зашипела:

— Молодой барин, вы бы не болтали чего не следует — ведь вы сами оскорбили нас. Сегодня и вам не вывернуться.

Ее слова взорвали Цзюе-миня.

— Дайте же мне договорить, — негодующе произнес он.

Госпожа Ван нетерпеливо вмешалась.

— Госпожа Чжан, мы не хотим снова выслушивать их болтовню, скажите лучше, что делать! Ни в коем случае нельзя оставить обоих без серьезного наказания. Если разрешить госпоже Чжоу и дальше потворствовать им, — ехидная улыбка тронула ее губы, — то все в доме пойдет вверх дном. Если вы сами не можете решить этот вопрос, придется мне обратиться к Кэ-мину.

Госпожа Чжоу побледнела от гнева и, не в силах говорить, умоляюще смотрела на госпожу Чжан.

— Не волнуйся, Ван, подожди, пока мы обсудим это с Чжоу, — небрежно ответила госпожа Чжан, которая вдруг обратила внимание на то, что в дверях, ведущих в столовую, среди служанок стоит Цзюе-синь. — Ты как раз во-время, — громко сказала она. — Что скажешь? Следует ли их наказывать?

Когда Цзюе-синь вернулся домой и услышал, что здесь тетя Чжан, он немедленно отправился повидать ее.

Услышав еще в столовой громкий голос Цзюе-миня и постояв у дверей, он догадался, что произошло, и, остановившись в кучке служанок, молча слушал, что говорит брат. Он не знал, что и подумать, чувства его поминутно менялись, приобретая различные оттенки, не выходя, однако, за пределы заколдованного круга; все их можно было объединить одним словом — «страдание». Он не хотел вмешиваться, но, услышав, что госпожа Чжан зовет его, нахмурившись вошел в комнату.

Услышав слова тетки, Цзюе-минь решил не дать Цзюе-синю возможности высказаться и торопливо заговорил:

— Вы, тетя, разбираетесь во всем и не станете принимать на веру их слова. Если уж речь зашла о семье, то вам виднее, кто нарушает семейные устои. Разве это можно назвать семейными устоями, когда до истечения срока траура в доме появляется наложница и родит ребенка, когда — опять-таки до истечения срока траура — в дом для увеселения приглашаются молодые актеры? Разве кто-нибудь заботится об этих устоях? Ни я, ни Шу-хуа не сделали ничего плохого, ничем не опозорили себя перед предками! — Цзюе-минь говорил все более энергично и быстро, но голос его звучал по-прежнему четко, и его могли понять все, в нем слышалась такая сила, что он вселял робость в сердца присутствующих. (Одна Цинь догадывалась, откуда берется эта сила — она родилась из твердой уверенности. Правда, Цзюе-минь понимал, что ему не хватает жизненного опыта, но он был уверен, что морально стоит намного выше их всех, что никто в семье не может причинить ему вреда, ибо эти люди с каждым днем все дальше шли по своему гибельному пути, к которому он относился с таким презрением.) Цзюе-минь чувствовал, что они (в том числе и Цзюе-синь) готовы прервать его, и решил лишить их последней возможности сделать это. — Да, Шу-хуа назвала Чэнь итай «оборотнем», но она не ошиблась. Жена Цзюе-синя погибла от ее рук и рук всех их. Помните, тетя, кто придумал эту небылицу с «бедствием от света нечистой крови»? Кто заставил Жуй-цзюе бежать из дому? Она должна была скоро стать матерью, а эти бессердечные люди заставили ее жить вне города да еще говорили о каком-то «отречении», о «прохождении через мост» [25] . Заставили ее одну жить в лачуге и никому не разрешили присматривать за ней. Даже Цзюе-синю не дали взглянуть на нее, когда она умирала! Что это: семейные устои? Этикет? А может быть, — тонкий расчет? Ненавижу этих извергов! У отца в комнате много древних книг, есть они и в библиотеке, и у дяди Кэ-мина. Так скажите мне, тетя, в какой из них говорится о бедствии от нечистой крови? Где написано, что с Жуй-цзюе следовало так поступить? Найдите мне это место и тогда можете наказывать меня, наказывать Шу-хуа. Мы готовы понести наказание!

Цзюе-минь умолк совсем неожиданно: нахлынувшие чувства словно душили его. Лицо его пылало, глаза горели гневом. Казалось, он ничуть не устал. Ясно было, что речь эта вызвана не минутной вспышкой смелости. И замолчал он не потому, что иссякла энергия, а желая выслушать их ответ на те обвинения, которые он предъявил им. Он гордо стоял посреди комнаты, и даже его молчание говорило о непреклонной силе. Впервые госпожа Чжан и все остальные видели его таким — глаза его горели, и им было не по себе. Он казался им неуязвимым и поэтому почти страшным. Своими резкими словами, логичными доводами он покорил наиболее дальновидную из них, госпожу Чжан. Не соглашаясь с его выводами, она тем не менее понимала, что не сможет опровергнуть его веские доводы. Мало того, слова Цзюе-миня растревожили ее душу; она припомнила этот случай, забыть который не было никакой возможности, и сердце ее смягчилось.

Неожиданно послышалось тихое всхлипывание — плакала Шу-чжэнь. Глаза Цинь и Шу-хуа тоже наполнились слезами. Цуй-хуань и Ци-ся украдкой вытирали слезы. Госпожа Чжоу опустила голову на грудь; какая-то чуть заметная, но щемящая боль сжала ей сердце. А Цзюе-синь стоял, опустив голову и крепко-крепко прижав руку к сердцу.

— Кто ожидал, что все так повернется! — первой нарушила молчание госпожа Чжан; даже она сейчас не знала, что предпринять.

Чэнь итай поняла, что снова потеряла шансы на победу. По-видимому, госпожа Чжан ей уже не поможет! Она растерялась, и это почти окончательно лишило ее мужества. Но она не хотела примириться с поражением, она намеревалась бороться. К тому же рядом госпожа Ван, которая поддержит ее! Поэтому, не успела госпожа Чжан закрыть рот, как она уже вскочила и заговорила, обращаясь к Цзюе-миню:

— Ты врешь! Все это клевета. При чем тут я? Кто виноват, что у Жуй-цзюе такая судьба? Ну-ка, скажи, кто важнее — хозяин дома или сноха?

— Конечно, хозяин дома. В семье Гао еще не было непочтительных внуков, — поспешила вставить госпожа Ван.

— Так о чем же тут говорить? Я вижу, молодой барин, что ты «честно» вызываешь меня на ссору, раз заговорил об этом деле! Думаешь, я испугаюсь такого молокососа, как ты? — выпалила Чэнь итай, неожиданно вспыхнув от гнева.

— А у кого есть охота с вами связываться! — не сдержавшись, нагрубил Цзюе-минь, задев этими словами и госпожу Ван. Но этого никто не заметил, так как он. тут же продолжал: — Да, хозяин дома важнее, но это не значит, что из-за него нужно было губить других! Да и при чем здесь он? Только сумасшедший поверит такой чертовщине, что присутствие беременной женщины в доме может вызвать кровотечение у трупа! Покажите-ка мне, где это написано в ваших книгах, раз уж вы говорите о соблюдении ритуала. — И он попытался привлечь на свою сторону брата, который так и не поднял головы: — Что же ты молчишь, Цзюе-синь? Ведь Жуй-цзюе была твоей женой и погибла так жестоко. А они говорят, что у нее на роду была написана смерть. Неужели ты не скажешь в ее защиту ни слова?

Неожиданно Цзюе-синь бросился к госпоже Чжан, грохнулся перед нею на колени и, закрыв лицо руками, почти рыдая, произнес:

— Тетя, решайте. Решайте! Я не перенесу этого!

— Что с тобой, Цзюе-синь? — испуганно приподнялась госпожа Чжан. Еще кто-то встал, растерянно глядя на Цзюе-синя.

— Меня накажите, меня! Брат не виноват. Я виноват! Я заслуживаю смерти! — рыдая, умолял Цзюе-синь.

— Встань, Цзюе-синь! — наклонилась госпожа Чжан, желая поднять его, но он сопротивлялся, и ей не удалось даже сдвинуть его с места.

— Я должен умереть! Убейте меня, убейте! — захлебывался в крике Цзюе-синь.

— Поднимите-ка его, — в смятении произнесла госпожа Чжан.

Первым подбежал к брату Цзюе-минь, за ним Шу-хуа и Цуй-хуань. Втроем им удалось, наконец, поднять его, конечно главным образом благодаря усилиям Цзюе-миня. Уронив голову на грудь, Цзюе-синь плакал тихими, бессильными слезами и ничего не говорил.

— Проводите его в комнату, и пусть он как следует отдохнет, — вздохнула госпожа Чжан, указывая рукой, куда вести Цзюе-синя.