Само собой разумеется, что по возвращении домой Цзюе-ин детальнейшим образом доложил отцу обо всем, что видел и слышал у Кэ-аня. Рассказывая, он так и сиял от удовольствия, но Кэ-мин все время молча хмурился и, когда сын кончил, даже не похвалил его, а, с выражением брезгливости махнув рукой, отделался односложным «иди спать». Явно раздосадованный, Цзюе-ин был вынужден уйти из комнаты отца. Он прошел всего три-четыре шага, как услышал резкий кашель.

— У самого здоровье уже никуда не годится, а туда же еще — сердится! — проворчал Цзюе-ин и успокоился при этой мысли.

Ночью пошел дождь. Острая боль в пояснице неожиданно разбудила Кэ-мина. Лежа под простыней, он при свете керосиновой лампы, проникавшем из-за полога, увидел, что жена крепко спит, и, не желая прерывать ее сон, попытался перетерпеть боль и не застонать. Но боль становилась все сильнее; к ней присоединилось раздражение, вызываемое шумом ливня за окном; от этого непрерывного шума у него гудело в голове, и, беспокойно ворочаясь, он не мог сомкнуть глаз. С него ручьями тек пот, и вскоре насквозь промокшая рубашка стала холодить тело, увеличивая боль. Он ворочался с боку на бок, но боль не утихала. Изо всех сил стиснув зубы, он кое-как терпел до утра.

На рассвете дождь стал затихать. Прокричали петухи, закаркали вороны. Кэ-мину казалось, что сердце вот-вот разорвется, и, не в силах больше терпеть, он медленно сполз с постели, накинул халат и, усевшись на кушетке, стал растирать поясницу, весь согнувшись и издавая громкие стоны. Теперь ему было безразлично, спит жена или нет.

Стоны мужа разбудили госпожу Чжан. Поспешно накинув халат, она спрыгнула с кровати и, перепуганная, подошла к мужу, чтобы легонько стукнуть его по спине. Вскоре стоны прекратились; весь пожелтевший и какой-то подавленный, он с закрытыми глазами полежал немного на кушетке и только после этого с помощью жены медленно добрался до кровати.

Когда он улегся, госпожа Чжан уже было решила, что муж спокойно уснет, но через несколько минут снова послышались стоны. Это давала себя знать поясница. Но теперь он уже был не в силах терпеть. Насмерть перепуганная госпожа Чжан не знала, что делать. Наконец она решила позвать Цуй-хуань, которая спала в комнате Шу-ин, и послать ее за служанками, спавшими на заднем дворе, чтобы они нагрели воды и заварили чай. Кроме того, Цуй-хуань должна была сходить за Цзюе-синем. После того как Цуй-хуань ушла, госпожа Чжан почувствовала себя спокойнее.

Когда пришел Цзюе-синь, Кэ-мин уже спал глубоким сном. Цзюе-синь просидел около часа, но, видя, что дядя не просыпается, успокоился и пошел к себе. В гуйтане ему никто не встретился; лишь у черного хода мелькнула какая-то женская фигура. Кругом стояла тишина; воробьи только начинали свои. споры на коньке крыши. В мокрой черепице отражались солнечные лучи. Внутренний дворик был напоен утренней свежестью. Два коричных дерева тянули свои куполообразные вершины вверх, стремясь вобрать в себя утреннее солнце. Почувствовав их еле уловимый аромат, Цзюе-синь невольно поднял голову — на фоне густой зелени тут и там уже можно было различить оранжевые точки. «Скоро середина осени», — грустно подумал Цзюе-синь. Он вышел через маленькую дверь и окинул взглядом дворик: истопник с двумя ведрами воды, переваливаясь, поднимался по ступенькам кухни, оставляя мокрые следы. «А Шу-чжэнь уже не воскреснет!» — с горечью подумал Цзюе-синь и, нахмурившись, опустив голову, пошел дальше. Из комнаты Шу-хуа, когда он проходил под ее окнами, до него донеслись тихие голоса — Шу-хуа читала по-английски, Цинь поправляла ей произношение; что-то весело сказала Юнь. Эти молодые, не тронутые печалью голоса, казалось, притягивали к себе, и Цзюе-синь тихо стоял под окном, прислушиваясь, эти голоса олицетворяли собой все живое, действенное, чистое и свежее в большом доме. Эти звуки постепенно развеяли его необъяснимую грусть, и он неожиданно ощутил, что только эти молодые существа имеют силы и право жить. Это — их эпоха! И снова грусть сменилась успокоением.

Он хотел было тронуться дальше, но вдруг увидел, что из столовой флигеля, принадлежащего Кэ-аню и госпоже Ван, с тазом в руке вышла и направилась к кухне низкорослая, круглолицая девушка Цян-эр — новая служанка госпожи Ван. Провожая ее взглядом до кухни, он отметил непосредственность в ее лице и ее легкую походку. «Одна — ушла, другая — пришла. Всегда так», — шевельнулось в нем чувство жалости. Не задерживаясь больше, он повернул к себе, вспомнив, что следует написать письмо в Шанхай и сообщить Цзюе-хою и Шу-ин о последних событиях.

Часа через два Цуй-хуань позвала его к Кэ-мину, который хотел что-то обсудить с ним.

— Дяде лучше? — заботливо спросил Цзюе-синь.

— Гораздо лучше. Он уже встал с постели, — улыбнулась Цуй-хуань.

— Вот и хорошо, — успокоился Цзюе-синь и поднялся, держа в руке только что запечатанный конверт.

— Давайте, барин, я передам его Юань-чэну, — протянула за письмом руку Цуй-хуань.

— Пожалуйста, если не трудно, — в тон ей ответил Цзюе-синь, передавая письмо.

— Какой вы у нас вежливый, барин! По всякому пустяку говорите «пожалуйста» да «если не трудно», — добродушно улыбнулась Цуй-хуань. Неожиданно она обратила внимание на то, что розы в вазе на столе увяли, и пробормотала, словно обращаясь к самой себе: — Уж эта тетушка Хэ! Такая невнимательная — цветы давно засохли, а она и не сменит. Хотите, барин, я нарву вам цветов коричного дерева? — чистосердечно предложила она. — Они сегодня как раз распустились.

Цзюе-синь почувствовал, что внимание ее искренне — Цуй-хуань говорила от души, без притворства. Сердце его не было безразлично к женской ласке, и хотя оно замкнулось под ударами судьбы, сыпавшимися на него, в нем еще жила надежда — надежда на ласку. Он чувствовал, что искреннее чувство женщины, словно родниковая вода, смыло бы с его души всю грусть; оно укрыло бы его израненное сердце, как птица укрывает своих птенцов теплым крылом. Его истерзанная душа всегда нуждалась в таком чувстве, но из-за собственной слабости ему несколько раз приходилось смотреть, как оно уходит от него. И сейчас неожиданно он вновь увидел проблеск надежды. На память ему пришли некоторые факты, и каким-то шестым чувством он понял, что надежда эта не беспочвенна. Он не смел рассчитывать на слишком многое; сердце его было по-прежнему замкнуто — в нем говорила лишь благодарность.