Утром следующего дня Цзюе-синь отправился в торговые ряды. Паланкин пришлось остановить у перекрестка. У подъезда к торговым рядам было еще полно зевак, которые запрудили почти всю улицу. Цзюе-синь с трудом пробрался к подъезду, над которым по-прежнему вздымалась высокая надстройка, и заглянул внутрь, но ему удалось разглядеть только кучу черепков, щебня да закопченные, вот-вот грозившие рухнуть пролеты. Внутри можно было пройти только по одному проходу. Охранявший вход полицейский узнал Цзюе-синя и пропустил его внутрь.

Не прошел он и нескольких шагов, как в нос ему ударил удушливый запах гари и вонь. По мере того, как он пробирался вперед, отбрасывая ногой мешавшие куски черепицы и обломки кирпича, запах становился все резче. Отовсюду поднимался едкий, терпкий дымок. Кроме груд черепицы, ничего не было видно — всюду только черепки и ни одного помещения, даже части помещения, которое показалось бы ему знакомым. Кое-кто попадался ему навстречу (народу было немного) — это были главным образом знакомые приказчики лавок, что-то искавшие в грудах мусора. Некоторые кучи еще дымились, и их то и дело поливали водой из вёдер.

Да, это был конец. Он не мог найти даже следов своей конторы. Только двое-трое одиноких служителей беседовали о чем-то, стоя у кучи щебня и мусора — как раз в том месте, куда он приходил ежедневно, эти несколько лет. Побродив здесь немного, Цзюе-синь решительно направился к выходу.

Из торговых рядов Цзюе-синь отправился на дом к управляющему Хуану, чтобы обсудить меры возобновления деятельности, и застал там несколько сослуживцев. Разговор был недолог — собравшиеся не смогли принять никаких важных решений, кроме того, что условились ждать до внеочередного собрания пайщиков на следующей неделе.

Распрощавшись после завтрака, Цзюе-синь зашел в знакомую меняльную лавку. Он хотел выплатить госпоже Ван и Чэнь итай четыреста юаней, а наличных денег у него было недостаточно. Пришлось прибегнуть к кредиту. Но так как в этой лавке ему обычно с охотой ссужали деньги в кредит, вопрос о займе был улажен с полуслова.

Покончив с этим, Цзюе-синь направился в дом Чжоу. Тело Мэя только что уложили в гроб, и Цзюе-синю не удалось взглянуть на него еще раз. Гроб стоял во внутренней гостиной. Перед ним в траурном платье стояла на коленях горько рыдавшая жена. Рядом всхлипывала Юнь. Госпожа Чэнь, глаза которой покраснели и опухли, обсуждала с мужем и старшей сестрой вопрос об аренде помещения в «Чжэцзянском землячестве» для устройства «комнаты поминовения» на срок траура. Чжоу Бо-тао, увидев Цзюе-синя, тут же остановил его и попросил помочь.

Цзюе-синь пришел в дом Чжоу уже весь разбитый и теперь думал лишь о том, чтобы поскорее вернуться домой и отдохнуть. Но отказываться от поручения было неудобно; пришлось согласиться. Пока он был там, неожиданно появился Го-гуан. Пришлось посидеть и поболтать с ним. Только когда гость ушел, Цзюе-синь сел в свой паланкин и отправился в «Чжэцзянское землячество».

Закончив там переговоры, он снова вернулся в дом Чжоу, где увидел Цзюе-миня, беседующего с Юнь. Цзюе-синь сообщил старой госпоже Чжоу и остальным об удачном исходе переговоров. Чжоу Бо-тао хотел заставить его сделать еще что-то, но тут к Цзюе-синю обратился Цзюе-минь:

— Почему ты так плохо выглядишь? Ты нездоров? Шел бы ты домой отдохнуть.

Слова эти как-будто оказали какое-то магическое действие: Цзюе-синь вдруг почувствовал, что все его силы иссякли. Все горести как будто сразу нахлынули на него, ноги вдруг подкосились, тело потеряло устойчивость. Он нетвердо стоял на ногах и, казалось, вот-вот упадет.

— Что-то голова кружится, — в изнеможении произнес он, — как бы не заболеть. — И поспешил прислониться к столу; побелевшее лицо и серые губы говорили больше слов.

Это избавило Цзюе-синя от приставаний Чжоу Бо-тао. Старая госпожа Чжоу, госпожа Чэнь, госпожа Чжоу и остальные стали уговаривать его отправиться домой. Госпожа Чжоу приказала Цзюе-миню проводить брата.

Цзюе-миню тоже предоставили паланкин, и братья отправились домой вместе.

Когда они вернулись в особняк Гао, в первой гостиной не было ни души; казалось, они вступили в какую-то старую кумирню. Цзюе-синь оглянулся по сторонам и вдруг меланхолически произнес:

— Теперь тут и читать некому будет.

— И ты еще думаешь об этом? — с заботой в голосе упрекнул его Цзюе-минь. — Ты же еле на ногах держишься.

— Все теперь изменилось. Последнее время у меня такое ощущение, что никто из нас не знает, сколько мы еще проживем в этом доме. Боюсь, что рано или поздно семье Гао придет конец. Я каждый день вижу печальные признаки этого. — Цзюе-синь говорил как во сне, лицо его было печально и даже чуть-чуть испуганно.

— Как же не придет конец, если все бездельничают? — сердито сказал Цзюе-минь.