Джонка скрылась из вида. Цинь махнула рукой и прошептала:

— Счастливого пути. — Эти слова еще больше разбередили израненное сердце Цзюе-синя.

— Цзюе-синь, почему ты не направишь свое самопожертвование на серьезные дела? — с досадой произнес Цзюе-минь.

Желтый листок медленно опустился на плечо Цзюе-синя. Цзюе-синь снял его и бросил в воду. Листок коснулся воды, его подхватило течение, и он затерялся среди тысяч своих собратьев. Не отвечая брату, Цзюе-синь вздохнул:

— Вот и опять осень. Она пугает меня. Я боюсь смотреть, как один за другим опадают листья. Я вспоминаю слова одного человека: моя жизнь тоже подошла к своей осени, и наступило время, когда падают листья.

— Цзюе-синь, пойдем домой. Паланкины ждут нас наверху, — ласково обратилась к нему Цинь.

— Давайте еще постоим немного. Здесь так тихо, — с грустью вымолвил Цзюе-синь.

— Цзюе-синь, что это ты заговорил об осени? Тебе ведь еще и тридцати нет. Ты молод и полон энергии, — неодобрительно заметил Цзюе-минь. Голос его звучал сильно и молодо.

— Ты не понимаешь, что я стар душой. В моей душе уже настала осень, — упрямо повторил Цзюе-синь. Он чувствовал, что душа его похожа на это серое, безрадостное небо, а жизнь — на стоящее рядом дерево, с которого облетели почти все листья. Он снял другой, упавший ему на руку лист и добавил: — Последние три-четыре года, я это хорошо помню, были сплошной осенью.

— Цзюе-синь, ты разве забыл, что за осенью приходит весна. Вечной осени не бывает, — с ободряющей улыбкой утешала Цинь.

Цзюе-синь задумался, бросил листок в воду и тихо вздохнул:

— Но опавшие листья уже не зазеленеют вновь.

— Цзюе-синь, ты опять не понял. Разве на следующий год деревья не покроются зеленой листвой? — улыбнулась Цинь.

Цзюе-синь задумчиво стоял несколько минут и затем ответил:

— Но это будут уже не те листья.

— А разве дерево живет не ради новых листьев? — возразила Цинь. Ее лицо просветлело от улыбки. — Я что-то ни разу не видела, чтобы дерево погибало из-за опавших листьев и не расцветало в следующем году.

Цзюе-синь слегка улыбнулся и уклонился от ответа:

— Нет, Цинь, тебя не переговоришь.

Все это время Цзюе-минь не вмешивался в разговор Цинь с братом. Он чувствовал правоту Цинь и предоставлял ей самой спорить с Цзюе-синем. Теперь же он не выдержал:

— Цзюе-синь, ты опять уклоняешься. Это не праздный вопрос. Тебе стоит подумать над словами Цинь.

— Тебе-то сейчас хорошо. После смерти дяди Кэ-мина некому уже больше опекать тебя. Сейчас ты можешь делать все, что захочешь. А я? Мои руки связаны еще крепче. Я даже пошевелиться не могу, — прорвало вдруг Цзюе-синя. Глаза его покраснели.

— Тебя никто не связывал, ты сам связал себя. Захочешь, так пошевельнешься. Вот только если ты сам не хочешь двигаться, тут уж ничего не сделаешь, — уверенно заявил Цзюе-минь.

Цзюе-синь, не отвечая прямо, покачал головой:

— Куда уж мне до тебя! У вас у всех есть выход. Был пожар, — а через несколько дней еженедельник ваш снова вышел. У меня нет такого мужества, как у вас. — Он вздохнул и, опустив голову, снял с себя уже третий листок и, с горечью сказав: «Пойдемте», бросил его в воду.

— Мне кажется, Цзюе-синь, тебя одурманила удушливая атмосфера старой семьи, — с жалостью произнес Цзюе-минь.

— Может быть, наступит день, когда и я избавлюсь от этого дурмана, — неожиданно ответил со вздохом Цзюе-синь. Повернувшись, он зашагал к лестнице.

Цзюе-минь и Цинь шли сзади. Цинь шепнула на ухо Цзюе-миню:

— Цзюе-синь за последнее время пережил большие потрясения. Не нужно огорчать его, а то он и вовсе расстроится.

— Мне кажется, он поймет. Со смертью дяди Кэ-мина у него исчезла последняя опора. Под конец он начал рассуждать здраво, — воодушевленно прошептал Цзюе-минь.

Они поднялись по лестнице и свернули в улицу. Тут их ждали паланкины. Они уселись. Носильщики, крякнув, подняли паланкины и быстрым шагом понесли их по оживленным улицам.

Подъехав к дому, они вышли из паланкинов во внутреннем дворике у зала. В зале, превращенном в комнату отпевания, в два ряда сидели восемь монахов и, как дети, зубрившие урок, монотонно читали псалом «Цзиньганцзин» [29] , постукивая деревянными рыбками. Братья и сестра пошли через открытую боковую дверь, в среднюю комнату, где стоял гроб с телом Кэ-мина.

По обеим сторонам прохода, выложенного каменными плитами, стояли вазы со свежими хризантемами. У цветов разговаривали Шу-хуа и Ци-ся. В левом дворике Цзюе-ин в траурной одежде, нагнувшись, играл с Цзюе-цюнем и Цзюе-ши в «пристенок». Малыши Цзюе-сянь и Цзюе-жэнь завистливо наблюдали со стороны, изредка вскрикивая. На крыльце левого флигеля, на плетеном стуле, разодетая в новое платье, сидела Си-эр с Цзюе-хуа на руках. Кэ-дин, стоявший рядом, склонившись над сыном, которому еще не было года, забавлял его.