Ватнин сказал:

– К моему кунаку поедем. Это недалече будет – в Степан-Цминда, рукой подать… Большой человек мой кунак, и ты по-французски с ним болтать можешь!

Посреди саклей высился дом с колоннами и гранитными лестницами, во дворе дома ребятишки играли с длинными бараньими кишками. Они обматывали кишками друг друга, валили на землю, пачкаясь свежей бараньей кровью. Князь Казбеги отвел гостям покой для отдыха, этот странный человек, похожий более на дикого пастуха, нежели на князя и писателя. Всю ночь по дому разносились его шаги: князь Казбеги блуждал по комнатам, с кем-то разговаривая.

Ватнин шепотком рассказал:

– Наш кунак – великий человек. Только не любит он…

– Кого не любит? – спросила дочь.

– Царя нашего, – ответил Ватнин. – Вишь, как ходит? Это он думает, как ножик точит. А пока режет его словами своими. Я-то сам не читал, да господа образованные сказывали…

Из пустынных темных окон слышался смех – ликующий, почти ненормальный смех князя Казбеги: ночное вдохновение или боль сердца навещали по ночам хозяина дома, и Ватнин широко перекрестился.

– Помогай тебе бог, – сказал он.

На следующий день князь вышел к утреннему столу, был любезен и весел. Бессонная ночь совсем не отразилась на его лице – оно было свежим и покойным. С есаулом он говорил по-татарски, с Елизаветой – по-французски. Если бы не рваный бешмет с ружейными патронами в газырях, если бы не эти худые грязные ноги, выступающие из-под бешмета, если бы не эти цепкие пальцы с чернотой под ногтями, ловко разрывающие мясо, – князь Казбеги сошел бы вполне за светского человека, настолько был умен, образен и сочен его язык, его смешливая и тонкая речь.

– Pas mal! Если бы на эту скалу, под декоративной луной, да еще посадить Сальвиони, как в Мариинском театре… О святой Георгий, до чего же глупы эти люди!

Так высмеивал он «моншеров», которые остановились в его селенье и оценили пейзаж его родных гор лишь с точки зрения завсегдатаев балетной ложи. Ватнин на прощанье обменялся с князем кинжалами и поехал с дочерью дальше.

Селение еще не скрылось из виду, когда Елизавета, о чем-то напряженно думая, вдруг спросила отца:

– Папа, а что, штабс-капитан Некрасов незнаком тебе?

Есаул удивился:

– Вместях воевали…

– А не могла бы я повидаться с ним? Мне он нужен.

Ватнин остановил лошадь:

– Помалкивай, дочка: арестован он! Не след тебе о нем интерес иметь, коли его за политику взяли… А откель ты знаешь о нем?

Дочь, не отвечая, нахлестнула коня и проскакала вперед.

………………………………………………………………………………………

«Некрасов Юрий, сын Тимофеев, происхождения из духовных, тридцати двух лет от роду, греко-российского православного вероисповедания, у причастия святого был последний раз четыре года назад, под судом и уголовным следствием не состоял, недвижимого имения не имею, денежных капиталов тоже…»

Опросные пункты, присланные в тюрьму сегодня, надо было Некрасову заполнить к вечеру – всю эту внушительную пачку листов, на левой стороне которых проставлены вопросы вроде следующих: «Изложите в кратких, но резких чертах главные системы коммунистов и социалистов». Или же такой вопрос: «Почему человек должен, по вашим понятиям, стремиться составлять не отдельные общества, а одно целое, которое бы соединяло весь род человеческий? Сделайте объяснение…»

Просвещать жандармов – работа невеселая, к тому же исписать целую стопку бумаги просто утомительно, и потому Некрасов даже обрадовался, когда лязгнули дверные закладки и в камеру к нему вошел чистенький, бодрый и надушенный Карабанов.

– Не пугайтесь, – сказал Андрей, – я по дружбе, но никак не по службе.

– Спасибо, дружок, – ответил Некрасов, – но как вы сумели добиться свидания со мной?

Тут он заметил золотой аксельбант, тянущийся от плеча поручика. Конец шнура, пропущенный через петлицу мундира, был распущен кокетливым этишкетом.

– А-а-а, – догадался Юрий Тимофеевич, – теперь я, кажется, понял, почему вы стали всесильным. Что ж, поздравляю с успехом. При наместнике?

Карабанов – палец за пальцем – стянул бледную лайку перчаток, положил их на дно фуражки, а фуражку бросил на стол.

– Нет, милый Некрасов, – рассмеялся он, оглядывая мрачные стены. – На этот раз вы не оказались столь догадливы… Эта штучка, – он потеребил себя за аксельбант, – только повысила меня в глазах жандармов, но я еще не имею права носить ее. Однако эту сбрую можно купить в любом магазине, что я и сделал, чтобы проникнуть к вам. Ей-ей, штабс-капитан, три рубля с полтиной отдадите мне потом! Я не согласен сорить деньгами…

– Вы чудесно выглядите, – улыбнулся Некрасов, радуясь боевому товарищу. – И вы веселы… Садитесь, прошу!