– Не опоздаем? – спросил Андрей.

Его тревожило время: опоздай они всего на десять минут, и поединок может считаться проигранным, так как не явившийся в срок считается струсившим.

Клюгенау сладко зевал в ладошку:

– Успеем…

Дорога была пустынна. На травах лежала серебристая роса, в долинах тонкими волокнами расползался туман. За поворотом начиналась глубокая лощина, заросшая сосняком. Скоро они нагнали коляску, в которой ехал врач.

– Не надо спешить, – сказал доктор, – мы как раз поспеем. А вам, господин поручик, тревожиться тоже не стоит. Я забыл, когда последний раз лечил людей, – поверьте, вот уже скоро тридцать два года, как только выезжаю на дуэли. Пули я извлекаю с такой же легкостью, с какой вы их всаживаете один в другого.

На ровной зеленой лужайке, окруженной лесом, их уже ждали. Унгерн-Витгенштейн молча поклонился Карабанову и отошел в сторону. Оде де Сион, его секундант, сразу же начал проверять пистолеты из ящика Клюгенау.

Мишка Уваров тоже был здесь: сидя в коляске, кусал ногти, посматривал на всех подозрительно.

– Ехал бы ты, – сказал ему Карабанов. – А то еще, как свидетель, под церковное покаяние попадешь.

– Случайный свидетель не попадает, – ответил Мишка, как видно, знакомый с законами Российской империи о дуэлях.

Клюгенау, застегнутый на все пуговицы, с часами в руке, подошел к Андрею, присел на корточки, доставая пистолеты.

– По жребию, – сказал он неохотно. – Будете стреляться по жребию… Хотели сначала через шарф, да не рискнули. Не успеешь и дернуть, как в тебя влетит. Дистанция мала, да и порох не тот, что в старые времена!..

Пистолеты блеснули в его руках прохладной синевою.

– Приготовьтесь, Карабанов, сейчас начнем… Мой коллега уже толкует что-то с вашим противником! Кажется, ставит…

Дуэльный кодекс в России всегда совершенствовался со стихийной быстротой, и одно из его неписаных правил касалось ног секундантов, которые отмеряли дистанцию боя. Рекомендовалось выбирать для этого секунданта с большим шагом, но и Клюгенау и его коллега, Оде де Сион, были, как на грех, людьми низкорослыми, и тогда обратились к Уварову:

– Мишка, отшагай… Тебе ничего не будет. Ты случайный!

Карабанов показал на лужайку:

– Кажется, здесь наклон. Я буду стоять ниже?

Клюгенау близоруко сощурился и успокоил его:

– Нет. Это трава колеблется…

Голенастый Мишка Уваров вышагивал вдоль лужайки, широко раскорячивая ноги.

– Есть! – крикнул он издалека. – Вот отсюда…

– Сколько он насчитал? – встревожился Карабанов.

Клюгенау начал взводить курок:

– Пятнадцать…

– Так мало?

– Оскорбление действием, – пояснил барон.

– Погодите, еще будет жребий…

Оде де Сион отозвал к себе Клюгенау. Князь мирно беседовал с врачом о лечении истерии с помощью месмеризма. Мишка вернулся обратно в коляску, подмигнул Карабанову:

– Карабанчик, на стаканчик!

Андрей хлебнул вина, вытер рот и крикнул:

– Давайте скорее!..

Путаясь ногами в высокой мокрой траве, подошли секунданты.

– Жребий брошен, – сказал Оде де Сион. – Первый выстрел принадлежит вам, поручик Карабанов.

Стало тихо. Унгерн-Витгенштейн отошел от врата.

Клюгенау, поперхнувшись, сказал:

– Господа противники, просим к барьеру…

Нет, место здесь было ровное. Карабанов понял это только сейчас, когда встал к барьеру. Князь еще продолжал идти на свое место, и Андрей помахал рукою, разминая ее.

Барьер был отмечен фуражками.

В небе повис, пиликая песню, крохотный жаворонок.

– Условия боя, – объявил Клюгенау, – выстрел на сближении… Дистанция – пятнадцать шагов…

– Двадца-ать! – прокричал издалека Оде де Сион.

Клюгенау выругался:

– Что за черт!

Он сбегал на другую сторону лужайки и вернулся обратно, словно обрадованный:

– Двадцать… Решили в последнюю минуту. Карабанов, можете отступить на пять шагов. Фуражки сдвинем тоже.

Андрей молча отсчитал пять шагов назад.

– Так?

– Да, так…

Карабанов переложил пистолет в другую ладонь, платком вытер его рукоять.

– До двух раз? – спросил он.

Мишка Уваров крикнул в спину:

– Сдаешь, гладиатор?

– Молчи, скнипа…

Секунданты заняли свои места, объявили аллокацию:

– Господа, ваше последнее слово?

Карабанов посмотрел на фигурку вытянувшегося перед ним человека с серым лицом, и вдруг его поразила мысль, что князь ведь не сделал ему ничего дурного.

– Говорите же, господа!