Шрифт:
Ближе… ближе… ближе…
– Алла… Алла!..
Дениска вытер с лица пот, втоптал в землю окурок.
– Как хошь, ваше благородие, а я стрельну… Гляди-ка! Эвон того, в красной рубахе.
– Ну, если в красной, – неожиданно рассмеялся Карабанов, – тогда бей! Бей все, братцы!..
Началось…
Били в упор, и кони, дрыгая ногами, зарывались мордой в песок. Вышибали из седел на полном скаку, а сзади напирали еще, и тогда трещали пики, крутились подброшенные щиты. А в этой свалке, в которой ни одна пуля не пропала даром, вертелся волосатый, словно скальп женщины, турецкий бунчук, и вот бунчук упал совсем, и тогда казацкие выстрелы потонули в стонах и воплях.
Отхлынули…
В ручье остались мертвые кони, а один башибузук, самый отчаянный, забившись под лошадиное брюхо, все еще хрипел и махал ятаганом…
Карабанов, выслушав рассказ юнкера, ничего не сказал, только выругался; а когда Евдокимов поднял револьвер, чтобы добить в ручье янычара [8] , он остановил его руку:
– И без вас обойдется. А нам нужно беречь патроны.
Разгромленные сотни турок спешились и отогнали лошадей в сторону. Казаки наблюдали издалека, как они жадно сосут вонючее раки, наспех раскуривают трубки, подтягивают пояса, ребром ладоней проводят себе по шее и кричат, показывая, какой конец ожидает казаков.
8
Янычары, как особая каста султанского войска, были вырезаны почти поголовно при султане Махмуде II еще в 1826 году. Однако слово «янычар» в применении к жестокому и коварному противнику продолжало бытовать в русской армии и в войне с турками 1877—1878 годов.
Евдокимов сказал:
– Уходить надо, Андрей Елисеевич.
– А куда? – с грустью ухмыльнулся Карабанов. – Попробуй только стронуться: там равнина, и они навалятся всем табором… Лошадей-то ведь у нас нету… Надо ждать ночи…
– Может, в Персию? – осторожно намекнул юнкер.
– Нельзя. Шкуру свою спасем, зато подведем шаха. А друзей России надо беречь.
– Я… боюсь, – честно признался юнкер.
– В этом вы не оказались оригинальны: я тоже не сгораю сейчас на костре героизма.
Скоро огонь турок сделался настолько ощутим и плотен, что кустарник, росший над обрывом, быстро поредел почти на глазах, словно чьи-то острые и невидимые ножницы подрезали его ветви. Казаки самовольно – без команды – открыли ответный огонь: вдоль берега ручья, окутанного дымом выстрелов, слышались их выкрики:
– Ванюшка, тебя куды?
– Плечо, кажись…
– Бей того, а это – мой…
– Братцы, Петьку Узденя порешило, кажись, в голову!
– Кинь сумку его. Патроны кинь.
– Антипка, ты живой?
– Жив покеле.
– Куда ползешь, хвороба?
– А пить хоцца…
Иные смельчаки, неизирая на пули, чтобы сберечь воду в своих флягах, подползали на животе к воде, надолго приникали к ней воспаленным ртом и, вжимаясь в землю, – задом, как раки, – снова отползали на карачках к своим винтовкам, снова притирали поудобнее ласковые приклады к своим жестким небритым щекам.
Карабанов заметил, что казаки целятся чрезвычайно долго и тщательно, и тут же вспомнил предупреждение капитана Некрасова: прицелы турецких «снайдеров» рассчитаны на тысячу четыреста шагов далее наших.
Он встал.
– Ложитесь! – крикнул Евдокимов. – К чему это?
– Меня не убьют, – сказал Андрей, почему-то вспомнив пророчество Клюгенау. – Во всяком случае сегодня…
Веря в свою звезду, он во весь рост подошел к Егорычу: тот поднял к офицеру лицо, источенное оспой и продымленное порохом.
– В кого бьешь, конопатый? – спросил Андрей, ложась рядом с опытным казаком.
– А эвон, ваше благородие… Вишь, лежит? Ишо задницу эдак-то отклячил?.. По нему и бью…
– Ну, по-честному: сколько патронов на него угробил?
Конопатый поежился:
– Да не утаю греха – пару выпустил.
– А ну-ка, дай винтовку…
Тяжелый приклад вдавился Андрею в плечо, он проверил прицел. Все как надо – хомутик отщелкнут до предела (до шестисот шагов), а дальше… Дальше военное министерство подразумевало, что солдат встанет и пойдет на врага со штыком наперевес.
– Сволочи! – выругался Андрей, целясь в турка, – испортили оружие. Вас бы сюда, подлецов! Да в штыки…
Черненая мушка нащупала ляжку турка. Палец плавно спустил курок, и приклад откачнул Андрея в плечо. Так и есть: мимо. Турок понял, что целились в него, и отодвинул ногу.
– Прекратить стрельбу! – крикнул Андрей, поднимаясь.
Казаки, не прекословя, оттянули свои винтовки к себе, полезли в карманы за кисетами.
И тут случилось такое, что дано видеть раз в жизни: скалы и камни, до этого черные и безжизненные, вдруг расцвели красными пятнами, словно неожиданно созрели небывалые ягоды: это турки все разом, как по сигналу, подняли из-за укрытий свои головы в красных тюрбанах и фесках…
Стало непривычно тихо, и в этой тишине, захлебываясь от дурацкого восторга, поросенком завизжал Дениска: