– Вздор! – резко сказал Хвощинский. – Все вздор… Тебе просто льстит, что ты единственная женщина во всем гарнизоне. Впрочем, – неожиданно покорно закончил он, – ты все равно останешься… Я этознаю!..

Прежде чем явиться в госпиталь, Аглая вышла из крепости и направилась в сторону казацких казарм – она уже проведала, где они находятся. Шла, не глядя под ноги, и улыбалась; томительно ей было и хорошо как-то…

У казарменной стены, на страшном солнцепеке, словно мертвецы или пьяные, полегли спящие казаки: пот покрывал их лица, над раскрытыми ртами буйно кружились мухи. Возле дверей сидел на приступочке пожилой казак, голый по пояс, с медным погнутым крестом на могучей груди, и деловито латал старенькое седло.

– Дружок, а где вторая сотня? – спросила Аглая.

Казак не спеша отложил сначала шило. Из-под корявой ладони, закрываясь от солнца, оглядел Аглаю с ног до головы, ответил певучим молодым голосом:

– А это, барышня, уж на што царь-государь и тот ни бельмеса не знает, игде теперича вторая сотня. Ушла вот позавчерась, да и… – Казак продернул вжикнувшую дратву. – Ушла, и поминай как звали! Вот возвернутся казаки, тогда расскажут, где были… А вам кого надобно?

– Поручика Карабанова, – упавшим голосом ответила Аглая, и сразу все как-то стало пусто и безразлично.

– И он с ними, – откликнулся казак. – Кавалер веселый. Что не так – нагайкой. А то и в зубы. Одначе по справедливости больше.

– Ну, спасибо. Извините…

Витая лестница привела женщину в низкое полутемное помещение с узкими стрельчатыми окнами; стены были покрыты позолоченным алебастром, и вдоль них тянулись ряды досок, на которых лежали раненые.

Сивицкий встретил ее суховато.

– Наденьте халат, – сказал он, познакомившись. – И на голову что-нибудь. Хорошо бы косынку.

Аглая накинула на плечи санитарный балахон.

– Что мне делать? – спросила она.

– Для начала приготовьте вон там постели. Скоро вернется из разведки сотня поручика Карабанова, и, наверное, будут раненые.

Аглая сразу как-то испугалась:

– Почему вы думаете, что будут раненые?

– А потому, сударыня, – вежливо ответил Сивицкий, – что на войне есть такой дурацкий обычай, когда люди стреляют один в другого.

Она стелила койку. «Может, для него. А может, нет». Взбивая плоские подушки, вздыхала: «Только бы не ему, только бы не он». Потом беспомощно осмотрелась: что бы сделать еще такое, чтобы сразу понравиться этому грубияну врачу?

Но дела не находилось, и Аглая, довольная, потерла ладошку о ладошку, как озорная девочка.

– Ну, что вы стоите, мадам? – спросил Сивицкий.

– А вы скажите, что мне делать. И я буду.

– Вычистите гной из раны вон того бородатого генералиссимуса. Наложите ему свежий фербанд. Потом, будьте любезны, вынесите горшок из-под того молодого генерал-фельдмаршала.

– Это разве тоже мне делать? – удивилась Аглая и розовым пальчиком показала на свою грудь.

– А кому же еще?

– Вот уж не думала…

– А вы, сударыня, – обозлился Сивицкий, – думали, что здесь вам придется танцевать мазурки с раненными в мизинец героями-поручиками?

– Но не выносить же горшки, – вдруг обиделась Аглая.

– Да, и горшки! Дамский патриотизм, который столь моден сейчас там… – Сивицкий ткнул пальцем куда-то вверх, – здесь этот патриотизм не нужен.

– Я ведь с чистым сердцем… – начала было Аглая.

– Именно так, – сурово продолжал Сивицкий. – Если вы с чистым сердцем решили прийти на помощь русским солдатам, то вы не убоитесь крови, дерьма и грязи.

– Но почему вы так грубо со мной разговариваете? Я запрещаю вам… Слышите? – И она прихлопнула каблучком своей нарядной туфельки.

– Китаевский! – позвал Сивицкий своего ординатора. – Будьте добры, дружок, дайте этой ура-патриотке десять капель валерианы. И заодно покажите ей, за какое место берется горшок, когда его выносят.

Раненый фельдфебель-квартирмейстер, красивый парень лет тридцати, под которым стоял этот злополучный горшок, начал со стоном сползать на пол.

– Я сам, барышня… Я сам вынесу…

Но Аглая уже подхватила посудину и, едва не плача, сказала:

– Ладно. Буду, буду все делать… Вы хоть объясните, куда нести вот эту… как ее? – вазу…

На исходе дня в Баязете забили тревогу: в город со стороны Ванской дороги ворвался взвод милиции и табун лошадей карабановской сотни. Казацкие кони, тяжело храпя, сразу же спустились к ручью. Взмыленные бока их устало вздувались, седла сбились на сторону, у некоторых съехали под самые животы, стремена волочились по земле…

– Что случилось?