Карабанов уже не торопился. В груде денег, подсунутых ему, как и следовало ожидать, не хватало ровно трех процентов от общей суммы. Решив извести казначея, поручик каждую пачку пересчитал по два раза. Нарочно делал вид, будто ошибается, путал и пересчитывал заново.

– Верно, кажется? – подмигнул ему казначей.

– Да нет, извините… Дело непривычное, но ошибаться не могу: всего не хватает трех тысяч четырехсот восьмидесяти пяти рублей и шестидесяти пяти копеек!

– Не может быть, – притворно испугался казначей. – Я считал верно. – И, перегнувшись через стол, зашептал Карабанову на ухо: – А вы, что же, о трех процентах забыли? Не делайте шуму…

– А-а-а! – заорал Карабанов. – Вы бы так и сказали, что берете три процента как взятку. Только потрудитесь в таком случае мне расписочку выдать. Мол, казначейство удержало с поручика Карабанова столько-то. В виде взятки!

– Ой и шутник же вы, – совсем растерялся казначей. – Скажет же такое!.. Ох эти казаки, они всегда… Потулов, – налетел он на писаря, – закрывай скорей ящик!.. Господ приемщиков попрошу выйти отсюда!..

Прибежал секретарь казначейства:

– Вы что тут мудрите, поручик? А еще благородный человек, в лейб-гвардии служили!..

– Цыц, котята! – прошипел Карабанов, берясь за шашку. – Вы меня еще стыдить желаете?.. Или давай расписку во взятке, или выкладывай на стол награбленное! Я желаю честно глядеть в глаза своим солдатам!

– Вы это серьезно? – ошалел секретарь. – Тогда извините. Казна уже опечатана. Придите завтра.

– Нет, сегодня! Ибо я уже расписался в получении. Вот! – И Андрей припечатал свой палец к подписи в шнуровой книге.

Секретарь больно щипнул казначея; казначей треснул по лбу писаря; Сократ-управляющий наверняка устроит хорошую баню своему секретарю-Цицерону. Но делать нечего, и остатки денег почти швырнули поручику в лицо. Андрей свалил деньги в тулуки, взвалил их на плечи поджидавшего Егорыча и подошел к секретарю казначейства.

– Вы дворянин? – спросил он.

– Да! – гордо вскинулся секретарь. – И не чета вам – два трехлетия состоял предводителем дворянства по Елабужскому уезду.

– Тем лучше. По крайней мере, можете требовать удовлетворения. Всегда к вашим услугам!

И, сказав так, он ударом кулака «послал» секретаря лежать в дальний угол, пустив вдогонку за ним толстый кирпич гроссбуха с мудрейшим содержанием «расхода-прихода».

Егорыч, тот поступил иначе: купил на майдане пять фунтов дрожжей и спустил их в отхожее место казначейства.

– Сейчас жарко, ваше благородие, – поделился он с поручиком, – верьте мне: такая квашня взойдет, куды-ы там!..

Когда они покидали Игдыр, «тесто» уже взошло, поперло на улицу изо всех щелей, медленно и неотвратимо, как зловещий рок. Последнее, что запомнил поручик Карабанов, проезжая мимо казначейства, это секретаря: подтянув панталоны, он перескакивал с камня на камень и, наконец, поскользнувшись, вляпался в «тесто» по самые уши.

Встретившись в Баязете с Некрасовым, поручик сказал:

– Трудно судить, но декабристы, может быть, и были правы!

– А далее декабристов ваше воображение не идет? Выстрел Каракозова разве не был услышан вами?

– Ну, я не понимаю, чего хотят нигилисты, – ответил Андрей в раздражении. – Носить черные очки, не стричь ногтей и бороду, – если это так, то пожалуйста!..

– Нигилистов давно уже нету, – возразил штабс-капитан. – Остались революционеры. Только вы их не знаете, Карабанов. А вот наша гнилая система…

– Опять система, – буркнул Андрей, и только воспоминание о ссоре с Аглаей удержало его в этот день, чтобы не напиться до бесчувствия.

К приезду Карабанова урядник его Трехжонный получил звание вахмистра, которого он с мужицкой терпеливостью дожидался ровно четырнадцать лет. Ватнин, встретясь с поручиком, поделился.

– Ну, – сказал, – теперича загуляет! Сейчас Дениску твоего Ожогина видел: от свежепросоленного вахмистра не отходит, носом чихирь, подлец, чует. А двое куды-то на майдан бо-ольшой кувшин поволокли. Идут, экие довольные! Улыбки строят…

– Что ты сказал им, есаул?

– А что тут скажешь! Сказал, чтобы не все пили – и закусить надобно.

Карабанов лег спать в этот день поздно. Уже дремать начал, когда в сенях рухнуло что-то тяжелое, послышалась мать-в-перемать, и Дениска втащил пьяного в дым вахмистра Трехжонного.

– Вот, ваше благородие, – пояснил Ожогин, – доложиться вам хочет. По самой форме, как и положено.

Дениска прислонил Трехжонного к стенке, словно бревно, и увильнул за дверь – от греха подальше, Карабанов подкрутил фитиль лампы, чтобы видней было.

– Хорош ты, братец, хорош! – сказал Андрей.

– Люди здоровы! – вдруг выпалил Трехжонный.