Школьницей, лет с тринадцати и до шестнадцати, она предавалась по-детски наивному культу Девы Марии. Соорудив в своей комнате маленький алтарь, она возжигала на нем ароматические палочки и свечи за всех, кто на тот момент принадлежал к постоянно обновлявшемуся кругу ее близких. Она советовалась с Божьей Матерью по поводу всех своих проблем с родителями, подругами и друзьями, поверяла ей все свои секреты, связанные со школой и с личной жизнью. Если только они не касались тем, слишком интимных для слуха Святой Девы.

Родители, далекие от религии, реагировали на эту фазу набожности своей дочери снисходительно-ироническим молчанием, рассудив, что она скоро кончится. И оказались правы. Когда ей исполнилось шестнадцать, Мария исчезла, уступив место Будде, который в свою очередь скоро вынужден был делить свой алтарь с разными безделушками и сувенирами, привезенными из первых Сониных поездок без родителей.

И вот почти через двадцать лет она опять стояла перед Божьей Матерью и просила совета, утешения и помощи. Действительность ускользала от нее. Ей нужна была какая-то опора.

Пресвятая Дева Мария, Матерь Божья, сделай так, чтобы все стало как прежде — чтобы звуки я только слышала, запахи только обоняла, вкус только чувствовала, образы только видела, а прикосновения только ощущала. Сделай так, чтобы я опять могла отличать то, что есть, от того, чего не может быть.

И как тогда, школьницей, она зажгла свечу. На этот раз за себя.

Небо было молочно-серым, почти прозрачным. Казалось, вот-вот проглянет солнце. Завязав рукава куртки на талии, Соня быстрым шагом шла по уходящей вниз полевой дороге. Она совершила длинную пешеходную прогулку. Благодаря этой прогулке — а может, молитве перед алтарем Девы Марии — ее подавленность исчезла без следа, уступив место чувству легкости, почти веселья. Она утешала себя тем, что эти странные состояния становились все реже. Пусть ярче, но все же реже. В один прекрасный день они совсем прекратятся. А если нет, то она будет рассматривать их как своеобразное благоприобретение. Кто может похвастаться тем, что осязает запах бергамота и видит звуки колокола?

Там, где дорога переходила в деревенскую улицу, стоял джип с прицепом-цистерной, украшенным двумя стикерами: конопляный лист в цветах расты с надписью «Позитивная вибрация» и черно-белая корова со слоганом «Молоко укрепляет кости». Сидевший за рулем мужчина в зеркально-красных солнцезащитных очках делал вид, что вовсе не наблюдает за ней.

На рекламном щите перед лавкой «Колониальные товары Бруин» было написано: «Домашнее клубничное варенье!» Соня вошла в магазин. Открывшаяся дверь задела висевшие над входом колокольцы. За прилавком сидела худощавая пожилая женщина. Увидев Соню, она встала.

— Добрый день! — произнесла она высоким, чрезмерно приветливым голосом. — Похоже, сегодня наконец хоть на пару часов наступит лето. Чем могу быть вам полезна?

— Пачку сигарет, пожалуйста.

— С удовольствием. А каких сигарет?

— Не имеет значения. Я все равно их не курю.

— И вы не знаете, какие сигареты курит тот, для кого вы их покупаете?

— Я покупаю их для себя.

— Но вы же не курите?

— Не курю.

— Зачем же вы покупаете сигареты? — изумленно спросила хозяйка.

— Чтобы не курить не только потому, что у меня нет сигарет.

Хозяйка улыбнулась вымученной улыбкой.

— Ну что ж, можно и так…

У почты ей встретился господин Казутт. У него, несмотря на улыбку, были такие грустные глаза, что Соня остановилась. И когда он, приняв всерьез ее вопрос: «Как поживаете?», ответил: «Плохо», она пригласила его «пропустить по стаканчику» в «Горном козле».

Ресторан был пуст. Нина сидела с газетой за одним из столиков. Она поздоровалась с гостями, прошла за стойку и сделала музыку тише.

Соня хотела заказать что-нибудь спиртное, но господин Казутт выбрал кофе.

— Напиток ночных портье, — пояснил он.

Соня попросила «что-нибудь из вашего потрясающего чайного ассортимента». И весело прибавила:

— Неважно что, главное — чтобы без бергамота.

— Мне дали последний шанс, — сообщил Казутт, когда принесли чай и кофе. — «Последний шанс»! И от кого мне приходится это слышать? От этой девчонки! Вы знаете, сколько лет я отбарабанил в гостиничном бизнесе?

Соня не знала, сколько лет он отбарабанил в гостиничном бизнесе.

— Сорок восемь лет! Сорок восемь летних и сорок восемь зимних сезонов, да еще столько же осенне-весенних! Получается сто девяносто два сезона. — Он сделал паузу, чтобы Соня как следует прочувствовала это число. — Почти двести сезонов. А теперь какая-то юная избалованная дилетантка — в свой первый сезон! — дает мне последний шанс! Вы бы на моем месте такое стерпели?

— А вы уже стерпели? — спросила Соня.